Выжить в Арктике

Репортаж о том, как выжить в океанских штормах, познать себя и вернуться на сушу уже другим.
Выжить в Арктике

Под килем — 2 км воды, и вокруг на тысячу верст — никого. Только льды, медведи и редкие чайки. Этот репортаж о том, как выжить в океанских штормах, познать себя и вернуться на сушу уже другим.

Продолжение. Первую часть читайте здесь.

Без дела в море тоскливо. Почти невозможно. Поэтому и делится жизнь на борту на вахты: четыре часа — вахта, четыре — подвахта, четыре — отдых. Потом все по новой.

— Какие выходные, Вася?! Дома отдохнешь...

Время в море тоже особенное — среднекорабельное. Отличается от московского на три часа. И так весь рейс. Допустим, за бортом море Лаптевых, Якутия, и время разнится со столичным часов на семь, а на пароходе — без изменений.

Конечно, гайку сворачивает. Что полярной ночью, что полярным днем. Потом понимаешь, что время — это условность, его просто нет. Оно нужно в Москве — от закрытия и до закрытия магазинов.

— Давление повышено, — судовой врач-армянин убрал тонометр. — Примите таблетки, впереди остров Белый.

— Что такое остров Белый?

— Почувствуете. Мало кто не чувствует.

Карские ворота, пролив Вилькицкого, остров Белый — да, я почувствовал.

Резкой болью полыхнули виски, и кто-то безжалостный начал пилить ржавой пилой голову — от сих и до сих. Что там болезнь Пилата — гемикрания, она же мигрень! Это было пострашнее.

Как, девочки? Так, что хотелось то ли броситься за борт во льды (но ведь и прокуратор малодушно помышлял о смерти), то ли позвонить по спутниковому телефону ей. Ей, которой звонить бы не надо.

«Я понял, отчего так неразговорчивы моряки, когда спросишь о видениях и иных аномалиях моря. Расскажешь правду — сдадут в психушку».

— На, прими шило.

— Я завязал.

— Пей, чудик! — вахтенный протягивал стакан, на треть полный спиртом. — Или тебя не накрыло?

Кстати, позвонить я не мог все равно — в момент отрубило всю связь на борту, и огромные звезды полоскались в сетях антенн и кутались в блеклый саван северного сияния, и трубили сирены, и хохотали черти, и в пятки валилась душа.

Зов моря — он есть. Просто поверьте, и не надо никаких наук — просто в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат...

Я понял, отчего так неразговорчивы моряки, когда спросишь о видениях и иных аномалиях моря. Расскажешь правду — сдадут в психушку

...А мы шли и шли, шлепая плоским дном по торосам. Ревели обе турбины, дрожала надстройка крупнозернистой дрожью. Мы разгонялись, выбрасывались на лед и скользили стотонной махиной по инерции метров триста. Потом пятились в полынье, разгонялись опять и снова выбрасывались. И так двое суток.Четыре километра в час.

Лед смыкался грубым швом за кормой за семь минут.

Синий свет, зеленые звезды, тяжелые льды.

Вахта, подвахта, сон.

Цифровая камера работает при –12 без ветра. При –13 — все.

Пленочный автомат держится пять минут на –40. Что делать?

И на свет извлекаются старые добрые хлопушки, допотопная механика. Но она работает всегда и везде. В пустынях, в горах, во льдах и окопах. Километры пленки, десятки кассет. XXI век.

— Мне скучно, бес!

— Что делать, Фауст...

«Ночью я проснулся оттого, что встал в койке вертикально. И в следующую секунду рухнул плашмя, задрав ноги к потолку».

Моряки суеверны. Здесь за борт не плюют, отходы в море не кидают, мусор сжигают на корме. И пара-тройка чаек, видимо, поклявшись нас не бросать, все барражируют за кормой и кричат, кричат, боги мои, боги, как жалко они кричат, эти чайки!

Ночью я проснулся оттого, что встал в койке вертикально. И в следующую секунду рухнул плашмя, задрав ноги к потолку.

И обратно.

Бортовая качка! То, чего боятся и бывалые моряки. По каюте летали апельсины — взял пару с камбуза на ужин.

Я перевалился через бортик койки и пополз наружу. О, боги!

Океан швырял атомоход как щепку, и вокруг гуляли, как хотели, огромные зелено-черные валы.

Палуба то уходила из-под ног, то била наотмашь.

— Восемь баллов, как заказывали! — бросил мне старпом, когда я дополз до мостика.

— Ты о чем? Кто заказывал?

Оказывается, это мой видеоинженер, сапог сухопутный, так расчувствовался, утюг, видами заката, что вслух помечтал на вертолетной палубе, которая служит площадкой для обязательного, как в тюрьме, моциона:

— Эх, красоты какие! Еще бы штормец балльчиков в восемь испытать!

От него шарахнулись, как от чумного. Хуже, по морским законам, было бы только помочиться за борт.

И вот через 45 минут близ Новой Земли, которая и не земля вовсе, а «естественный полигон», где нельзя приставать к берегу, ловить рыбу, фотографировать, брать замеры воды, почвы, атмосферы и т. д. и т. п., нас и догнали искомые восемь.

Видеоинженера спасло от расправы лишь то, что он забился в какую-то щель близ реактора и вылез через сутки.

А мы утюжим и утюжим, и спасти нас могут только льды, которые мы ломаем собой — на чистой воде плоскобрюхим ледоходам тоска...

Вы в самом деле хотите мистики? Извольте.

В дельте Лены, близ брошенной в тундре трехкилометровой железной взлетно-посадочной полосы дальней авиации, где крутится волчком компас, не зная покоя, мы встали на ночлег — уже на другом пароходе, не атомном.

— Не спи подольше, — бросил мне капитан. — Может, и увидишь...Ночь подходящая...

В девять вечера ко мне в каюту ворвался оператор Белов.

— Скорее! — выдохнул он.

В одном кроссовке я вылетел на палубу.

Луна.

Серебро на воде.

«— Здесь часто видят НЛО, — сказал капитан. Я знаю, что мы видели. Сказать?».

Розово-зеленая полоса протянулась между берегами. Свилась в круг. Опустилась к головам.

Заиграла, заискрила, замигала рождественской елкой

— Иди! Ну иди, глупый! Ты же устал, правда? Ты хотел отдохнуть? Так иди сюда, слабый человек! Скорее... Скорее...

Вокруг горели звезды в кулак, внутри была пустота и чернота. Именно пустота.

Звук. Будто тысяча невидимых и далеких шаманов камлали, и били в бубны, и дули в трубы. Мы слышали их, просто поверьте.

Круг опустился ниже и затеял вокруг нас безумный и красочный хоровод.

Ужас сдавил душу ледяным кулаком, а пустота манила, манила, шептала:

— Глупый! Иди...

Так пели сирены. Еще секунда — и я бы нырнул в эту бездну, то ли камнем пойдя ко дну, то ли стрелой вонзаясь в небеса.

— О господи! Не сейчас! — шепнул неверующий монтажер.

И все рассыпалось, исчезло, погасло, заглохло.

Да, и снова заработали три фото и одна телекамера, отказавшись снимать это в начале.

Два дня ломило голову.

— Здесь часто видят НЛО, — сказал капитан. Я знаю, что мы видели. Сказать?

Слишком много вокруг психиатров...

Скажу лишь одно: тунгусы верят, что радуга — это мост на тот свет... Боюсь, это знал и Пилат, ушедший однажды по лунной дороге.

Продолжение следует.

Источник «Моя планета»

Комментарии
Комментарии