Китобои, оленеводы и мухоморы: Русский Север в проекте Андрея Шапрана

Фотограф из Новосибирска Андрей Шапран провёл в северных экспедициях десять лет.
Китобои, оленеводы и мухоморы: Русский Север в проекте Андрея Шапрана

Фотограф из Новосибирска Андрей Шапран провёл в северных экспедициях десять лет. За эти годы он повидал, что бывает, если переесть мухоморов, наслушался, как киты разбивали охотничьи лодки, и понял, что чукчам дороже оленей. Bird In Flight публикует отрывки из его «северного дневника».

Андрей Шапран

43 года

Родился в Латвии, живёт в Новосибирске. Профессиональный фотограф, член Союза фотохудожников России. Его работы хранятся, помимо частных коллекций, в Государственном Русском музее (Санкт-Петербург) и в Новосибирском краеведческом музее. С 2005 года исследует Русский Север, работая над проектом «Крайние земли» — серией фотографий с Южных Курил, Камчатки, Чукотки, Ямала, Таймыра и Дудинки.

Тундра

Дед Пикуль, наставник молодых оленеводов, рассказывал мне, что до перестройки, которую на Чукотке почему-то называют революцией, в совхозе было 11 тысяч оленей. К середине 1990-х их численность упала до полутора тысяч — в совхоз стали заглядывать коммерсанты, предлагая за одного оленя бутылку водки. Ящик водки обходился в двадцать голов.

— Олени, конечно, были нам нужны, но и водку никто не отменял. Время было такое! — с сожалением отмечает старик Пикуль.

Теперь в стаде четыре тысячи голов.

В бывшем совхозе два вездехода, которые вместе со стадом кочуют по тундре. С приходом холодов вездеходы возвращают в посёлок, а оленеводы идут в свои меховые яранги. Самый сложный период на Чукотке — зимний, начинается страшная пурга, а из лесов приходят полярные волки.

В 1970-х дед Пикуль ездил в Москву. Москва его не впечатлила:

— Красная площадь маленькая, а тундра у нас — большая. Мы, северяне, всё меряем другим масштабом.

Если закрыть глаза и вслушаться, такое ощущение, что находишься на другой планете. Но открываешь глаза — и видишь, что всё ещё здесь, в тундре. Как и столетия назад, всё так же кочуют олени, а за ними следом идут люди.

Море

Охотник по имени Геннадий срезал мясо с головы только что убитого кита.

Это был серый кит — драчливый, как говорят о нём местные. Он с лёгкостью может перевернуть лодку с охотниками. До берега, как правило, не меньше десяти километров, и если рядом нет других лодок, то спастись от китовой атаки шансов нет. Геннадий говорит, что дважды киты нападали на их лодку. Первый раз раненый кит поднырнул и ударил в днище головой — все охотники разом повылетали. Второй эпизод был менее драматичным, и после атаки лодка осталась на плаву.

Выходить в море страшно, но иначе никак. Китовый промысел едва ли не единственный приносит деньги в регионе. Летом, в сезон, охотники получают по 30 тысяч рублей, зимой сложнее: животных мало, охотиться не на кого. Геннадий год назад устроился сторожем на склад, но море, говорит, оказалось сильнее — затянуло обратно.

Сегодня лодки пошли в направлении пролива. Из-за густого тумана не было видно ничего, кроме серой морской воды. Через сорок минут показался первый кит. Пару раз неудачно бросили гарпун, и кит ушёл. Через некоторое время на горизонте возник второй. Погоня длилась часа два, не меньше. Кит уходил всё дальше в море, но оторваться от нас уже не мог — он был весь загарпуненный. У основания каждого гарпуна есть пластиковый шар красного или белого цвета — охотники называют его пыр-пыр. Этот шар — отметка для других охотников. Если кит сорвётся и уйдёт в море, то они увидят, что он ранен, а значит, в него можно стрелять из карабина на поражение.

Наш кит из последних сил сбегал в море, буквально увешанный этими шарами. Как новогодняя ёлка: ощущение праздника и трагедии одновременно.

К обеду охота закончилась. До берега было больше 20 километров, а значит, обратная дорога заняла бы не меньше пяти часов. Мы боялись, что нам не хватит топлива.

Я спрашиваю у других пастухов:

— Что он поёт?

— Своё имя, — вместе отвечают они.

Танкай то резко встаёт, проходя по кругу, то снова садится на землю, продолжая напевать свою песню. Всё это длится вечность. Пение чередуется с многословиями, где чукотский вперемежку с русским, запомнить их невозможно, а спрашивать у пастухов бессмысленно. Танкай говорит очень быстро, словно кто-то нашёптывает ему.

— Видишь, Андрей, — вдруг говорит он, даже не поворачиваясь в мою сторону, — какие коварные эти мухоморы!

Он выходит в тундру, но напряжение остаётся в воздухе. Мы продолжаем сидеть при свете единственной свечи. Через несколько минут кто-то резко распахивает брезентовый полог, и высокая фигура Танкая вновь вырастает в центре нашего круга. Он начинает говорить не своим голосом, временами кажется, что он приходит в себя, но — нет.

Потом он скажет мне, что той ночью ушёл слишком далеко и видел только пастуха по имени Ергун. Всё остальное было в полной темноте.

— Теперь ты видел всё, — говорит Танкай перед отъездом, — можешь спокойно уезжать.

Источник: Birdinflight

Комментарии
Комментарии