«Это не предатели родины. Просто их мучали два раза»

— Вы начали помогать жертвам нацизма в 2000 году, вопрос о выплатах компенсаций остарбайтерам подняли только тогда. Почему потребовалось больше 50 лет, чтобы вспомнить об этих людях?

— Сталин считал, что люди, оказавшиеся на территории Германии, — предатели Советского Союза. Мол, лучше бы их убили, как можно работать на Германию, делать оружие, чтобы нападать на свою страну (всего в Германию из СССР насильственно было вывезено более 5 миллионов 269 человек, вернулась на родину только половина из них — прим. «Бумаги»). Людей, которые приезжали обратно, или слали в ГУЛАГ, или им нельзя было возвращаться в города, где они жили. Если женщина возвращалась с ребенком — это была «овчарка немецкая». Поэтому они никогда об этом не рассказывали. Некоторые ушли на тот свет, так и не рассказав семье, что были в Германии.

Я начала свою работу с женщины по имени Полина. С ней был договор, что ее дочки ничего об этом не узнают. Потом я приезжала к ней несколько раз: «Полина, может быть, пришло время сказать? Ты же не виновата, я буду тебя защищать, смогу доказать, что ты не предательница — ты жертва». Эти слезы детей я не могу забыть: когда они обняли маму и все вместе плакали. Потом другой случай: одна бабушка работала в Германии на производстве какого-то порошка для бомб. После войны она вышла замуж за украинского солдата, у которого не было руки. Всю жизнь она себя мучала тем, что, может быть, это именно ее граната упала на него и забрала руку.

Люди боялись. Всю молодость боялись. Поэтому они замолчали, просто перестали разговаривать. А некоторые всю жизнь были смелыми и рассказывали — они и добились создания организаций жертв нацизма, но таких было мало.

— Вы говорите, что встретились более чем с 5 тысячами узников. Почему эти люди стали обращаться именно к вам?

— Узники жертв нацизма, которые находились на территории бывшего Советского Союза, должны были доказать, что они были здесь, в Германии. Они писали, например, сюда, на улицу Гитлера или на старую фабрику, чтобы получить подтверждение, — а их больше нет. Конечно, и ответа не было. Эти письма ходили с одного адреса на другой, пока в конечном итоге не свалились ко мне. У меня собрался архив на 5 тысяч писем и в каждом: «помогите, пожалуйста».

Когда я начала связываться с этими людьми, постепенно пошел поток. Они передавали своим знакомым и в Россию, и в Белоруссию, что есть такая Марина Шубарт, она владеет и украинским, и немецким языками. Писали, на какой фабрике и в каком городе работали. Я находила эту фабрику, иногда даже какие-то архивные материалы. Но, например, в Берлине многое спалили: когда вошла советская армия, немцы все уничтожали.

Я разъезжала по Украине и ходила к этим людям домой, в села — было ясно, что человек был в Германии и знает, о чем говорит. Были люди, у которых дома не было даже чая, или настолько больные, что уже надо было действовать.

Комментарии
Комментарии