Цензура в советском искусстве

«Самые жесткие бои были в живописной секции»: из воспоминаний художника Павла Никонова.
Цензура в советском искусстве

Было два рода цензуры: цензура сугубо идеологическая, которая, казалось бы, должна была только следить за политической стороной содержания холста, но эта цензура всегда смешивалась с профессиональной. Аркадий Пластов подвергался жуткой официальной критике вплоть до снятия работ с выставок за то, что он показывал колхозный строй, принижая быт крестьян, показывая его примитивным, огрубленным. В работе «Ужин трактористов» герои сидят на земле, разламывают хлеб, черпают деревянными ложками из одной миски. Что это такое? Колхозный быт? Конечно, так было, но не признавалось как образец того, что нужно показывать. Возьмем Лабаса. В 1930-е годы он своими образами утверждал новую жизнь, новую явь, но подвергался обструкции как формалист. Хотя, казалось бы, с идеологической стороны он показывает роскошные индустриальные сказочные пейзажи, абсолютно современную жизнь. Художники группы «Круг», которые поставили своей целью изображение индустриализации страны и трудовых подвигов, были названы формалистами. Все перепуталось. Этот термин «формализм» — это как бы критика чисто профессиональная, но в то же время она переходила в разряд идеологической цензуры. Например, абсурдным был идеологический спор о псевдонауках: генетике, кибернетике. Всех пересажали. Часто это была борьба номенклатуры за права. Трофим Денисович Лысенко дрался за кресло президента Сельскохозяйственной академии. Из-за этого посадили Вавилова, он был конкурентом. Это тоже можно отнести к разряду цензуры, но это был просто шкурнический захват позиций и материальных благ.

В цензуре была стерта грань между профессиональным и идеологическим. Мою картину «Наши будни» ругали. Нас считали хулиганами — жизнь у нас роскошная, а мы ее оскверняем своими произведениями. Когда были дискуссии правительственные, я говорил, что они восхваляют Налбандяна и тех, кто пишет вождей, а мы ездим на великие стройки, изображаем их и утверждаем нового героя. Можно сказать, что это тоже цензура, но это была шкурническая борьба номенклатуры. Они нас боялись, потому что мы были нахальные и лезли туда, куда не нужно.

Механика подготовки выставок была проста. Все проходили два тура выставочного комитета. Сначала первый тур, набиралось работ вполовину больше, чем нужно. Во втором туре — отсев, в каждой секции присутствовал секретарь парткома (секции), самые жесткие бои были в живописной секции. Он следил: это нельзя, это нельзя. Секретарь был из парткома, составленного из художников, членов партии. Были и так называемые искусствоведы в штатском, они не голосовали, но наблюдали за тем, кто и что говорит. Второй тур отсеивал еще часть.

Дальше выставка висит, сначала приглашается инструктор по идеологии из райкома партии. Он приходит: это снять, это не пройдет. Потом приходит горком партии. Но, как правило, они приходили готовыми, потому что им прямо туда сообщали в доносах людей в штатском и союзного парткома. Они приходили: где у вас Никонов, где Андронов? Начиналась дискуссия, председатели правления и выставкома говорили, что да, возможно, работы спорные, но особых идеологических разногласий нету. Если убеждали горком, то все.

Чиновники горкомов разные были. Тот, который организовал снос «Бульдозерной выставки», дурак дураком был. Пер как таран: снять, убрать, не позволю. Ребята получили разрешение организовать выставку, а ему сообщили, что что-то не то, и он, не разбираясь, послал бульдозеры.

Комментарии
Комментарии