Подлог как прием

По мнению критика, биография Андрея Вознесенского, написанная Игорем Вирабовым и изданная в серии «ЖЗЛ», пронизана ложью, местами переходящей в прямую подлость.
Подлог как прием

Андрей Андреевич Вознесенский умер 1 июня 2010 года в возрасте семидесяти семи лет. Он прожил невероятно яркую, разнообразную жизнь, был знаком и даже дружен с многими, кого можно сейчас назвать символами XX века в принципе (от Пикассо до Жаклин Кеннеди) и русской культуры отдельно (от Солоухина до Гребенщикова). Да и сам он, безусловно, был и остается таким символом — уж во всяком случае символом важнейшей для нашей истории эпохи шестидесятых. Дух тех лет нашел практически идеальное выражение в его стихах, которые, по формулировке Григория Дашевского, «бесшабашно соединяли несоединимое — научно-техническую революцию, Лоллобриджид, Ленина, первую недолгую самоуверенность шестидесятников: Нас будут слушать, потому что наши мозги нужны и их послеоттепельную растерянность: О чем, мой серый, на ветру // Ты плачешь белому Владимиру? // Я этих нот не подберу. // Я деградирую».

При этом поэзия и собственно фигура Андрея Вознесенского всегда находились в зоне спорности, несоглашенности. Его выступления собирали толпы, его сборники разлетались мгновенно, песни на его стихи неизменно выделялись из общего эстрадного потока, но интеллектуалы и того, и последующих времен к его стихам относились с высокомерием и даже неприятием, как чему-то массовому, спекулятивному и, главное, поверхностному: Вознесенский был наследником футуризма — но без его силы, без его жестокости, без его трагизма. И ровно так же те, кто советскую власть не принимал вовсе (и, соответственно, те, чье мнение впоследствии стало весомым), считали Вознесенского, практически не вылезавшего из тогдашнего телевизора, бесконечно ездившего заграницу и даже получившего в конце застойных семидесятых Госпремию — несмотря на то, что он никогда не воспевал впрямую советскую власть,— соглашательским, официальным и вообще советским.

Существует не один способ написать о таком человеке, о такой фигуре несогласия — так что в связи с этим можно даже устроить игру в вопросы и ответы, практически викторину. Вопрос: что самое худшее можно сделать по отношению к этому герою, к его поэзии, к литературе и памяти вообще? Ответ: сделать судьбу и творчество этого человека, этого поэта, этого мужчины площадкой для выяснения собственных отношений с теперешними идеологическим противниками, причем не давая себе труда подняться уровнем выше, чем читательские комментарии к колонкам на каком-нибудь сайте средней руки. Ну вот, к примеру (только не будем — хотя это непросто — ахать и охать по поводу смысла сказанного, отметим лишь стиль и метод): ... советским танкам в Праге отвели мистическую роль самого знакового события эпохи. С точки зрения сухой статистики — в 1968 году были события кровожаднее и лицемернее. Спустя каких-нибудь полвека в Киеве — кто мог подумать о таком в 1968-м! — военизированные революцьонеры (орфография авторская — А. Н.) перебьют и покалечат много больше народу, чем тогдаоккупантыв Чехословакии.

Хотя вообще-то нет. Это еще не самое худшее, что можно себе представить. Самое худшее — это когда соображения такого рода высказываются языком жеманным, нарочито приподнятым, захлебывающимся, как бы приспосабливающимся к поэтическому языку героя, но на выходе просто слащавым.

Комментарии
Комментарии