Русские на Брайтон-Бич

Пенсионер из Одессы и официант из Подмосковья рассказали о том, как перебрались в Нью-Йорк и стали жить на Брайтон-Бич.
Русские на Брайтон-Бич

Русскоязычный район Брайтон-Бич отделился от остального Нью-Йорка десятком станций метро и непробиваемой стеной из атрибутов советской эпохи и начала 90-х. По разным оценкам, на юге Бруклина живет от 25 до 70 тысяч русскоговорящих. Вывески здесь рекламируют гадалок и адвокатов, «которые знают вас по имени», жители окружных районов закатывают пышные банкеты с водочкой и шлягерами Аллегровой, девушки с наращенными ногтями и черными челками стучат по клавиатурам смартфонов в блестках, бывшие одесситы играют в шахматы, а женщины с химзавивкой и поплывшей тушью отчитывают на суржике внуков, набравших в дырявые карманы океанского песка. Корреспондент «Афиши» в США Софья Качинская побывала в застывшем мире русской эмиграции и поговорила со старожилом и неофитом о прошлом, будущем и жизни.

Лев Наумович

68 лет, пенсионер

Я готов вам все рассказать, но фотографировать меня не надо: вашей журналистской породе я не доверяю еще со времен Билла Клинтона. Моя история самая рядовая, вы такие в книжках уже читали. Я родился в небольшом местечке на юге Украины после войны (мои родители выжили чудом, это отдельная история), как раз когда стало понятно, что даже после победы над фашизмом советские власти не перестанут относиться к евреям как ко второму сорту. Тогда еще в паспорте была графа «национальность», и эта графа портила мне жизнь вплоть до моего отъезда в середине семидесятых — я так называемая третья волна эмиграции. Когда я был подростком, отец решил перебраться со всей семьей в Одессу. Там, сами понимаете, было легче работать, там все свои, но в попытках устроиться там же на работу мне, мягко скажем, не везло. А потом, когда мне было около тридцати лет, расползся слух, что скоро евреям откроют границу в сторону Израиля, и через какое-то время соседи и друзья детства действительно начали собирать все, что было (даже машины и плиты!), садиться в поезда и на корабли и больше не возвращаться. Многих из них я видел последний раз в жизни в семидесятых. Возможность репатриироваться появилась и у моей семьи. Сначала я один ненадолго приехал в Вену, а потом попросил убежище в США. Тогда его быстро давали, а в Нью-Йорке у меня уже были знакомые. Почему мы поехали в Америку, а не в Израиль, мы уже не можем вспомнить. Вы поймите, что все делалось абсолютно наугад: не было тех, кто мог бы рассказать, как лучше. Отъезжал я один, в аэропорту Джона Кеннеди меня встретил мой товарищ Мишаня, он умер год назад, потом прилетели жена с сыном, дочь родилась уже здесь, и все время от подачи каких-то незамысловатых документов (в основном нужно было доказать национальность, но с этим проблем не было, моя фамилия в одесских синагогских записях уже больше ста лет фигурирует) до выезда из Союза я провел во внутреннем ступоре. Это вы, молодые, можете компьютер включить и узнать, что за место, чего ждать, вы по-английски говорите. А мы ничего не понимали, кроме того, что обратный путь нам отрезан: однажды отторгнутый Союзом становился чужим навсегда. Это время было тревожным.

Комментарии
Комментарии