Как говорить о блокаде

О том, что нужно помнить, а о чем лучше забыть, рассказывая о блокаде Ленинграда и людях, ее переживших.
Как говорить о блокаде

14 сентября 2015 года в Петербурге скончался доктор исторических наук Сергей Яров — профессор Европейского и Герценского университетов в Санкт-Петербурге, автор книги «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда», получившей премию в области научно-популярной литературы «Просветитель». В память о выдающемся историке мы публикуем лекцию, прочитанную Сергеем Яровым незадолго до смерти в Лектории Политехнического музея.

Я расскажу о повседневном быте города, который оказался в условиях нечеловеческой катастрофы, и о том, что происходило с людьми, невольно ставшими участниками беспримерных страданий. Катастрофа — это тот самый момент истины, который позволяет с максимальной силой обнаружить то, что никогда не выльется наружу в спокойное время.

Темой блокадного Ленинграда я начал заниматься несколько лет назад — где-то в 2005-м, — и, надо сказать, это один из тяжелейших сюжетов, которые мне приходилось разбирать. До этого я изучал политическое сознание людей в переломные годы революции, когда люди должны были приспосабливаться к новой власти, должны были терять те или иные свои политические привычки, пытаться вжиться в эпоху. Несмотря на различия этих тем, и там, и там — катастрофа, сцены, действия, жертвы.

Первое знакомство с блокадными документами просто ошеломило меня. В первую очередь стало понятно, что это не та блокада, которая привычна для нас. Это блокада страшная, при описании которой надо выбирать каждое слово, чтобы не задеть чувства выживших. В документах, в дневниках мне явились такие страшные факты, реалии, опубликование которых может нанести обиду, может огорчить. Но этих людей мы не можем судить, не можем выносить им какие-то моральные вердикты. Мы должны их слушать и понимать, в какой бездне они оказались.

Но, прежде чем рассказывать, я бы хотел указать, по каким источникам сделана моя книга и что, собственно, является основой моей лекции. В первую очередь это огромное количество дневников. Считается почему-то, что общество 1930—1940-х годов боялось вести дневники, остерегалось, что у него не было привычки к дневникам. Но в Ленинграде, скажу откровенно, я обнаружил сотни дневников блокадного периода разной степени протяженности, разного объема, разной фиксации интереса на тех или иных сюжетах и событиях. Второй источник — это воспоминания. Понятно, что воспоминания создавались позднее описанных в них событий. Понятно, что «блокадный канон», утвержденный в 1960—1970-е (а начал формироваться он еще раньше — в 1950-е), не мог не сказаться на точках зрения тех людей, которые писали свои мемуары. И третий источник — интервью с блокадниками. К сожалению, многие из них не дожили до выхода моих книг.

Комментарии
Комментарии