Инструкция для инквизитора

Как борцы за веру, пытаясь уничтожить инакомыслие, сохранили свидетельства о нем навсегда.
Инструкция для инквизитора

— Беседовал ли ты с кем-нибудь о предметах веры, и кто они такие были, и когда, и где?
— Говорил кое с кем, но в шутку, а с кем и когда и где, не помню, хоть убей.
— Как это ты шутил о предметах веры? Разве допустимо о них шутить? Да и что, по-твоему, значит «шутить»?
— Ну… я говорил всякие нелепицы.
— Что за нелепицы? Выражайся яснее!
— Я не помню.

На дворе 1599 год. Дело происходит во Фриули, во владениях Венецианской республики. Вопросы задает генеральный инквизитор Джероламо Астео. Отвечает Доменико Сканделла по прозвищу Меноккио — мельник из селения Монтереале: разговорчивый вольнодумец, самоучка, охочий до книг, любитель «раздумывать о высоком» и стихийный материалист. В беседах с приятелями, случайными знакомцами, а потом на судебных допросах он говорил, что любить ближнего — более важная заповедь, чем любить Бога; что в богохульстве нет никакого греха, потому, что оно причиняет зло только тебе самому, а не ближнему; что ад со всеми муками — это просто поповская выдумка; что христиане, магометане и иудеи убеждены, что их вера лучшая, а кто из них прав, узнать и нельзя; и что Христос был вовсе не сыном Божьим, а сыном Иосифа, так как никто не видывал, чтобы девственницы рожали. В 1976 г. итальянский историк Карло Гинзбург, подняв материалы двух инквизиционных процессов над Меноккио, сохранившиеся в архиве архиепископской курии в Удине, выпустил о нем книгу «Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке».

Взгляды мельника, нонконформиста и антиклерикала, совсем не похожего на стереотипного суеверного «простеца», изумили не только инквизиторов, но и современных исследователей. Многие его построения были настолько необычны, что вновь подняли споры о том, насколько в Раннее Новое время в Европе был распространен религиозный скептицизм и из каких источников он питался. А заодно о том, как работать с инквизиционными протоколами и стоит ли принимать показания, данные инквизитору, за чистосердечную исповедь. Всегда ли историк, «услышав» в инквизиционном деле голос обвиняемого («Я верю, что…»), может ставить эти слова в кавычки и толковать их так, словно это прямая речь «информанта», которую он сам только что записал?

Комментарии
Комментарии