Леонид Федоров: 20 лет на сцене

Поэт Сергей Соловьев 10 лет писал эссе о Леониде Федорове и смог закончить его, только встретив музыканта и певца в самолете на Красноярск.
Леонид Федоров: 20 лет на сцене

Вот две попытки сказать об этом. Между ними — 10 лет. Признаюсь сразу: да, я пристрастен. Недавно во сне возникла такая апокалипсическая картинка: нет России, ничего нет — ни людей, ни пространства, ни времени, и не собрать их уже, не вспомнить, тьма, и из этой тьмы — наплывом — Федоров, его ходуном ходящее тело голоса, вот и все, что осталось.

Первая попытка, Москва, 2005 г.

Чаще всего он полусидит на стуле, чуть привстав и подавшись вперед, даже когда этого стула под ним нет. Полусидит, обхватив гитару, и ноги пляшут под ним, как бы вкладываясь одна в другую и расходясь — то две, то три, то одна. Будто бежит на коленях с откоса по плывущей глине. Он прижимается к гитаре, заходясь, как затыкают живот с осколочной раной, — «чтобы не вывалились кишки» меж этим светом и тем.

Лицо — видимо, оно есть у него. Как и тело — видимо, есть. Но это из тех лиц, мимо которых обычно промахиваются взглядом. И тело — низкорослое, крепкое, ширококостное, но вот начинается голос, и — как веревки вьет из кости. Нет ничего в нем твердого, каркаса нет. Будто клетка из птицы вылетела. Снег и огонь. Этот танцующий табор снега меж горящих зеркал — земли и неба, которые так далеко, что почти что нет. Что ж есть? «Над морем темным, благодатным / носился воздух необъятный, / он синим коршуном летал, / и молча ночи яд глотал», — поет Федоров «Серую тетрадь» Введенского.

А потом, после концерта, он садится за столик рядом со сценой в продымленном полумраке клуба, стягивает через голову вылинявшую, мокрую от пота футболку, обтирается полотенцем, надевает сухую, такую же вылинявшую, бесцветную, поверх мешковатых походных бриджей, пьет рюмку коньяка, глядя перед собой невидящими глазами. Будто выкачан воздух, и речь не горит.

Не странно ли: 20 лет Леонид Федоров на сцене, и ни одного вразумительного слова о его творчестве. В чем же дело? Его знают не в меньшей степени, чем, скажем, Гребенщикова или — в свое время — Курехина. О которых немало написано. Или в случае с Федоровым затрагивается нечто такое, чему трудно найти слова? А восприятию не трудно. От шестилетней девочки, подпевающей ему «Я иду-дышу, я иду-дышу, голова-нога, голова-нога…», до танцующей в своих очертаньях женщины: «Я сам себе и небо, и луна — голая довольная луна… только это не я»; от затерянного в пространстве забулдыги времени — «бросишь руку — вспомнит, вернет сама…» — до корнеплодного старика с пуховым лицом: «меня держала за ноги земля, медленно любила, пережевывая».

Комментарии
Комментарии