Что читать

Книжные рекомендации разных изданий - в подборке «Субботнего Рамблера».
Что читать

5 лучших книг от авторов с бородой

В этот раз мы очень вежливо попросили в издательствах свеженькие работы бородатых писателей (и не удивимся, если Машу Горбань за такие запросы скоро сдадут для опытов) — и заполучили книги про пользу усов в борьбе с ангиной, поединок с саморазрушением, Якутский мятеж, спасение бизнеса в период финансового кризиса и умение приклеиться к стулу, чтобы завершить работу во что бы то ни стало.

Леонид Юзефович, «Зимняя дорога»
(«АСТ», Москва, 2015)

Цитата: «Кажется, белые и красные, подобно троянцам и грекам, сошлись на этом пятачке, подвластные высшим, надмирным силам, которые через них разрешают спор об устройстве мира людей. Покорность общей судьбе не предполагает взаимной ненависти, и когда Пепеляев и Строд встретятся в зале суда, каждый выразит уважение другому».

Главный герой исторического повествования, тридцатиоднолетний генерал Анатолий Пепеляев, оставляет жену с двумя сыновьями в Харбине и из лучших побуждений соглашается возглавить Якутский мятеж против большевиков. Удивительный факт: за все время Якутского похода по приказу Пепеляева ни разу не применялась смертная казнь.

Роман (так и хочется сказать «том ЖЗЛ») кропотливо создан Леонидом Юзефовичем на основе архивных документов и дневников его героев: здесь смешиваются не только кони и люди, но государственное и личное, письма к жене с просьбой «прикупить Вовке коньки» и страшные побоища на безумном морозе, осязаемые доказательства душевной чистоты главных героев и дикие подробности условий, в которых они жили и воевали. Вряд ли без «Зимней дороги» широкая общественность узнала бы о Пепеляеве или его главном сопернике – обаятельном анархисте Иване Строде. Спойлер: хэппи-энда ждать не стоит.

Читайте дальше на сайте SNC

Как и зачем Иосиф Бродский изучал английский язык

В издательстве Corpus вышла книга шведского писателя и переводчика русских поэтов Бенгта Янгфельдта «Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском». Переводчик Бродского и главный его издатель в Швеции рассказывает о значимом российском поэте и о том, что узнал о нем в ходе знакомства. «Бумага» публикует отрывок из главы From Russian with Love, в котором Янгфельдт описывает отношения Бродского с английским языком через свои наблюдения и приводит мнения знавших поэта англичан и американцев.

Когда в 1977 году Бродский приобрел свою первую английскую пишущую машинку — марки «Lettera 22», — его целью было «очутиться в большей близости» к Одену, чего он надеялся достигнуть тем, что будет писать на его языке. Отношение Бродского к английскому языку было и простым и сложным. Простым, потому что он его любил, сложным, потому что любовь не была взаимной. «Он, конечно, обожал этот язык, но в его владении английским что-то совершенно сбивало с толку» — так сформулировала этот конфликт Сьюзен Зонтаг.

В Советском Союзе изучение иностранных языков не поощрялось, скорее наоборот. Кроме того, знания преподавателей оставляли желать лучшего — что не странно, учитывая тот факт, что за редчайшими исключениями они не имели возможности посетить страну, язык которой преподавали.

Бродский в школе по английскому имел твердую двойку, а в середине восьмого класса бросил школу совсем. Интерес к языку пробудился в нем только тогда, когда он стал писать стихи — в конце 50-х годов. В начале 1963-го он написал «Большую элегию Джону Донну» — стихотворение, которое кажется основанным на глубоких знаниях английского поэта и его поэзии. На самом деле Бродский в то время знал о Донне «чрезвычайно мало, то есть практически ничего», рассказывал он позже, только «какие-то отрывки из его проповедей и стихов, которые обнаружились в антологиях». Вызвал его интерес к Донну эпиграф к роману Хемингуэя «По ком звонит колокол»:

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе.

«На меня этот эпиграф произвел довольно большое впечатление, — вспоминал Бродский, — и я попытался разыскать эту цитату из Донна в оригинале (хотя и не очень знал английский об эту пору). Кто-то из иностранных студентов-стажеров, учившихся в Ленинграде, принес мне книжечку Донна. Я всю ее перебрал, но искомой цитаты так и не нашел. Только позднее до меня дошло, что Хемингуэй использовал не стихотворение Донна, а отрывок из его проповеди, в некотором роде стихотворный подстрочник».

Читайте дальше на сайте «Бумага»

Почему мы так говорим? 5 самых популярных книг о русском языке

«Гламурненько», «я в шоке», «няшка» – это еще сленг или уже разговорный стандарт? В чем разница между цивильным и цивилизованным, между элитным и элитарным? Ведущие российские лингвисты объясняют, почему мы так говорим и что наша лексика говорит о нас самих.

«Русский язык на грани нервного срыва» Максима Кронгауза

О том, как изменился русский язык за последние годы, Максим Кронгауз, директор Института лингвистики РГГУ, рассуждает без всякого профессионального снобизма. Он живо и остроумно рассказывает, какая путаница и сумбур царят в голове современного человека: мы почти уже не замечаем границы между сленгом и литературным языком и едва успеваем увернуться от вала заимствований, жаргонизмов и слов-паразитов. Автор показывает, как эти проблемы решает он сам в собственной речевой практике, и подсказывает, как можно с успехом избегать в речи двух крайностей – чопорности и вульгарности. Особая тема – приключения русского языка в интернете. Поэтому им Максим Кронгауз посвятил в 2013 году отдельную книжку – «Самоучитель олбанского».

(Corpus, 2011)

«Нулевые на кончике языке» Гасана Гусейнова

Книга Гасана Гусейнова, доктора наук, специалиста по античной и современной культуре, построена как словарь: каждому слову (часто в принципе непереводимому) посвящено отдельное и очень емкое эссе. Некоторые слова бесполезно отыскивать в словаре. А чтобы их объяснить, иногда нужно рассказать целую историю. Да и то неизвестно – поможет ли? Вот, например, автору этой книги однажды это не удалось, несмотря на все его академические регалии и высочайшую квалификацию. Его знакомый, немецкий врач, так и не смог постичь, почему его пациент, еврей-эмигрант из Донецка, называет окорок (Schinken) Талмудом, а головную боль – геморроем. Звучит странно, но разгадка проста: «Талмуд» в значении «очень толстая книга» на немецкий переводится как «окорок», а русское «геморрой» в значении «трудность» вообще не переводится ни на один из языков. За каждым из таких словечек и фразочек – целая система связей, событий, пласты культурного бессознательного. Язык превращает современность в шифр, ключ от которого со временем теряется – если не зафиксировать это неуловимое, не снять его с языка. Именно этим и занимается Гусейнов.

(Дело, 2012)

Читайте дальше на сайте Psychologies

Глаза смотрящего
Мария Степанова о том, что мы видим, когда смотрим на старые снимки

Готовящаяся книга поэта, эссеиста и постоянного автора Weekend Марии Степановой посвящена семейной истории, механизмам частной и коллективной памяти и тому, что доносит до нас (и чего нас лишает) сохраняющая эту память фотография. С разрешения автора мы публикуем главу из этой книги.

Есть глубокая несправедливость в том, что люди, как и их портреты, никуда не могут деваться от первого, базового неравенства: деления на интересное и неинтересное, притягательное и не очень. С тиранией выбора, который всегда стоит на стороне красивого и занимательного (в ущерб всему, что не умеет претендовать на наше внимание и остается на неосвещенной стороне этого мира), подспудно солидарны все, и в первую очередь наши тела с их прагматической повесткой. В книгах, где говорится о том, как работает человеческий мозг и как воспринимает искусство, есть некоторое количество печальных очевидностей. Наши суждения о прекрасном/привлекательном определяются ненавязчивым присутствием биологической догмы, логикой выживания, заставляющей выбирать из предложенного набора то, что обещает здоровье, плодовитость, способность сопротивляться болезни. Ни воспитание, ни возраст не добавляют ничего нового: трехмесячные младенцы тоже солидарно голосуют за истинные ценности красоты, здоровья и симметрии.

Кажется, что подспудно этот выбор подразумевает и что-то другое, большее — то, на что боишься опереться и о чем не можешь не задумываться. Выясняя, что объясняет и определяет привлекательность человеческого лица, по ходу одного из многочисленных опытов психолог начинает искажать пропорции, предлагая своим респондентам выбирать между естественным и преувеличенным, нормативным и гротескным. Когда он видоизменял черты обычного приятного лица — делал скулы повыше, подбородок меньше, глаза больше, уменьшал расстояние между носом и ртом,— участники эксперимента считали, что лицо становится еще привлекательней. Это важная точка. Над общим законом, утверждающим приятность как залог фертильности и норму как страховку от неприятностей, стоит еще один, отменяющий все вышесказанное. Он требует от нас неестественного отбора, оставляющего только сверхчеловеческое, оно же не вполне человечное. Он хочет, чтобы человек превысил собственные физические возможности, пройдя анфиладу искажений, сообщающих ему черты божественности или автопародии.

Как тут быть тем, кто составляет безусловное большинство,— популяции просто-людей, два глаза, нос и рот, ничего особенного? Красота хочет от нас трансгрессии, искажения, преувеличения, крыльев или котурнов. Природа ищет возможности продолжать, примириться с girl next door и ее многообещающей симпатичностью, с ее готовностью к череде детей, внуков и правнуков. Между тем и этим размещается зона частного выбора, место для меня, смотрящего, моей верности идеалу и способности к компромиссу. Так устроено дело в мире живых; но когда речь идет об ушедших, все еще жестче и бесповоротней.

Читайте дальше на сайте Коммерсант.Weekend

Комментарии
Комментарии