Меняющийся мир: инструкция по выживанию

Как перестать бояться будущего, сохранить разум и здоровую психику в настоящем и что делать с мрачным наследием прошлого — в подборке «Субботнего Рамблера».
Меняющийся мир: инструкция по выживанию

Технологический прогресс и страхи человечества 2005-2015 гг.: мир ждет лекарство от рака

В октябре специалисты исследовательской группы ReTIC (Research: The Innovation Constraints) под руководством Василия Гатова представили исследование, проведенное с помощью технологии ABBYY Compreno, которое выявило, какие сферы технологического прогресса вызывают у людей из разных регионов мира энтузиазм, а какие – опасения.

По данным исследования, человечество больше всего беспокоят технологические вызовы, связанные со здоровьем и медициной, образованием, влиянием технологий на культуру и ценности, роль государственного регулирования науки и технологий. По сравнению с 2005 годом мир в два раза больше стал беспокоиться о том, как нашу жизнь меняют цифровые технологии.

Машина проанализировала около 3 миллионов материалов научной, государственной, общественной и ценностной рефлексии развития в СМИ за период 2005 — 2015 годы из 45 стран мира, и выявила закономерности, отражающие отношение людей к прогрессу.

Где в мире больше всего говорят о прогрессе?

Это Северная Америка, Европа, Китай, Япония и Россия. Далее следуют Южная Корея, Сингапур и Египет - страны, где передовые технологии развиваются в рамках традиционной культуры. При этом Канада, Великобритания и Нидерланды обсуждают именно риски и проблемы, связанные с технологиями, в то время как Сингапур, Россия и Швейцария видят в инновациях и технологиях скорее перспективы. Возможно, это отражение системных усилий правительств этих стран по развитию инновационной экономики. А в случае Швейцарии – возможным объяснением может быть наличие такого научного мегапроекта, как Большой адронный коллайдер.

Читайте дальше на сайте «Бизнес изнутри»

Почему люди верят в Ротшильдов и рептилоидов
Способы защиты от страха, упрощения действительности и оправдания неудач

Судный день не за горами — мировое правительство опрокидывает рубль, прививки от гриппа убивают, питьевая вода скоро закончится. Если вы сторонник теорий заговора, то наверняка знаете, что американцы не летали на Луну и сами устроили теракты 11 сентября, а Кремль напрямую подчиняется Ротшильдам. Такие взгляды распространены не только в России, где почти половина населения, судя по опросам, верит в мировое правительство, управляющее человечеством. В США тоже половина опрошенных является сторонниками некоторых конспирологических теорий. Почему же так происходит, и могут ли они все ошибаться?

КОНСПИРОЛОГИЯ КАК УПРОЩЕНИЕ И ЗАЩИТА

За короткий период эволюции человеческий мозг развил в себе способность распознавать образы, пишет Brain World. Наше сознание погрузилось в огромное количество информации, поступаемой одновременно. Мозги попытались аккумулировать это все в общий взгляд. Еще когда наши предки были только охотниками и собирателями, они замечали: темная туча — к дождю, а продолжительные дожди — к смене времени года. Сегодня вариантов для выбора стало больше. Можно увидеть в туче облик Богородицы или в дыме от пожара — профиль демона. Обычные события не имеют смысла, пока они не встроены в широкий контекст. Но общая картина должна соответствовать доказательствам. Чем больше неопределенности и белых пятен, тем вероятнее, что люди будут верить в грандиозный заговор. Например, считать, что существует всемогущая сила — рептилоиды.

Вера в теории заговора может удовлетворить некоторые из наших основных психологических потребностей — в безопасности и спокойствии. Хотя это и может показаться противоречивым, но когда люди считают себя разбирающимися в чем-то непонятном, то они оставляют много информации вне своего сознания. Следовательно, верящие в теории заговора, как правило, взаимодействуют в рамках меньшей социальной группы. Многие теории заговора — продукт непонимания сложных социальных структур, работы правительств или научных сообществ. Например, дипломатическая переписка после исчезновения в 2014 году самолета рейса 370 Malaysia Airlines могла показаться странной для тех, кто незнаком с дипломатическим протоколом.

Читайте дальше на сайте «Йод»

Ирина Левонтина: «Какого рода слово кофе — интересный вопрос»
Петр Силаев обсудил с известным лингвистом Ириной Левонтиной, автором недавно вышедшей книги «О чем речь?», как меняется речь носителей русского языка под влиянием пропаганды и атмосферы ненависти.

— В предисловии книги «О чем речь?» написано, что вы рассматриваете ее как более серьезную, чем ваша предыдущая, «Русский со словарем». В чем проявляется эта серьезность?

— В двух отношениях. Во-первых, она по настроению не такая веселая. Первая книга вышла пять лет назад, и она отражала то мироощущение, которое у меня и у многих из нас было начиная с 90-х годов и кончая началом двухтысячных. А вышедшая сейчас довольно сильно отличается по тональности: гораздо меньше надежд, веселья, легкомыслия, больше какого-то... огорчения и разочарования.

— Это настроение как-то в филологии русского языка проявляется?

— Моя книжка называется «О чем речь?», и ее основная идея в том, что язык неотделим от жизни. В языке проявляется абсолютно все, и если посмотреть на наш язык, можно все узнать о нашей жизни. Отделить одно от другого совершенно невозможно.

— То есть язык стал мрачнее, тоталитарнее? Что произошло с ним за это время?

— Языковые процессы, как и процессы в обществе, в какой-то степени двинулись в обратном направлении. Например, в прошлой книжке описывались языковые изменения, которые происходят с целой группой слов, связанных с самооценкой человека. С успехом, с идеей что когда человек чего-то добывается — это хорошо, по крайней мере не обязательно плохо. Это новая идея для русской культуры, в которой много десятилетий царил культ скромности: человек не должен себя выпячивать, а успех не является такой уж важной экзистенциальной ценностью. Слова, которые были нужны — самоуверенность, самонадеянность, апломб, амбиции, преуспевающий, — имели негативные коннотации. Но постепенно, с девяностых годов, это начинает меняться, появляется целый пласт лексики, например, выражение «успешный человек», которого просто раньше не было. Слово «амбиция» перестало ассоциироваться с чем-то плохим, как и слово «карьера», и даже слово «карьерист» стало менее осуждающим. Также можно увидеть новые ценности, связанные с обществом потребления: шопингом, гламуром, креативом. Эти слова очень бурно вторглись в нашу речь, стали страшно популярными. Появилась идея, что человек истосковался по нормальной жизни, по благополучию, хочет, чтобы кругом была красивость, обиходная ежедневная приятность.

В новой книге тоже есть разделы, посвященные движению в эту сторону, в частности, в сторону общеевропейских ценностей. Когда мы сейчас хотим похвалить человека, мы говорим: он очень адекватный, вменяемый. Эти прилагательные — адекватный и вменяемый — в таких значениях раньше не использовались. Это совершенно новая вещь — идея, что когда человек просто ведет себя в рамках психической нормы и с ним можно иметь дело, — это само по себе уже ценность. Причем важно, что когда человека ругают идиотом, кретином, дураком — это обычно, во всех языках это совершенно стандартное явление. А вот когда в качестве похвалы используется указание на психическую нормальность — это уже новое для нас, это движение в сторону ценностей нормы, комфорта, благополучия.

Читайте дальше на сайте Афиша.Daily

Чтение: «Работа горя» Александра Эткинда
Писатель, историк русской культуры, профессор Кембриджского университета, написал книгу о горе по жертвам советских репрессий, культурных механизмах памяти и скорби. С разрешения издательства мы публикуем отрывок из нее.

Надежда Мандельштам много раз видела во сне один и тот же болезненный кошмар: она стоит в очереди за продуктами и ее муж Осип стоит позади; но когда она оглядывается, его уже нет. Он уходит, не узнав ее и не сказав ей ни слова. Она бежит, чтобы «спросить, что с ним “там” делают» , но он не отвечает. Важно, что слово «там» в тексте стоит в кавычках, как будто эти кавычки Надежда видела во сне. У нее не было другого способа представить это «там», куда забрали ее мужа, кроме неопределенного грамматического маркера, который она с долей самоиронии передала кавычками.

В основе горя лежит не боль, которую приносит знание, но желание знать, «что с ним “там” делают» или уже сделали. Желание знать — это одновременно и желание разделить бремя этого знания, выразить его в ясных словах или символах, рассказать, что с ним «там» сделали, вначале закрытому сообществу равных, а потом и остальным. На этой стадии «балы жертв» становятся текстуальными: другими словами, коммуникативная память об ужасном прошлом перетекает в культурную память, где и остается на неопределенный срок. В похожем смысле Вальтер Беньямин говорил, что «память не инструмент для изучения прошлого, но его подмостки... Тот, кто стремится приблизиться к своему погребенному прошлому, должен вести себя как кладоискатель». Две едва совместимые метафоры — театра и раскопок — выявляют проблему горя. Человек, который роется в своем прошлом, одновременно и актер, исполняющий свою роль перед обществом. Копается ли он в земле, в архиве или в продуктах популярной культуры — это практическая деятельность, работа горя. Эта работа не заканчивается, когда останки прошлого выкопаны и очищены от примесей настоящего. Только когда они преданы публичности, как на сцене театра, эти раскопки завершают работу горя.

От пушкинского «Бориса Годунова» (1825) и «Евгения Онегина» (1833), где анализируется раскаяние за неоправданное убийство, до «Преступления и наказания» Достоевского (1866) и «Возмездия» Александра Блока (1919) русская классическая литература представила великие образцы горя, стыда и покаяния. Открыв для себя эти классические образцы после долгого периода революционного энтузиазма, позднесоветская культура создала свои способы примирения с ужасным прошлым. Советское горе работало в трех культурных жанрах: литературе, музыке и кинематографе.

Читайте дальше на сайте «Собака.ru»

Комментарии
Комментарии