Ефим Шифрин: «Я успел надоесть зрителям до того, как осознал, что это плохо»

О великих актерах прошлого, несправедливостях судьбы, одиночестве и сегодняшнем дне — рассказывает Ефим Шифрин.
Ефим Шифрин: «Я успел надоесть зрителям до того, как осознал, что это плохо»

«Отработав номер, выхожу на улицу, лихорадочно соображая, как на метро добраться до следующего концерта, и вдруг вижу картину: Анатолий Дмитриевич Папанов в ожидании меня нарезает круги вокруг своей «Волги». Я бросился с объяснениями, но он остановил меня: «Ничего страшного, я подышал свежим воздухом».

— Как к вам лучше обращаться — Ефим или Ефим Залманович?

— Когда шесть лет назад я пришел в Московский театр мюзикла, старше меня никого не было. И наши молодые актеры дружно начали называть меня так, как положено при встречах со взрослым дядей: Ефим Залманович. Вскоре отчество куда-то улетело. Потом стали осторожно пробовать тыкать. А теперь почти все говорят мне «ты». И это тот случай, который меня совершенно не огорчает. Так что называйте как вам удобно.

Похожая история была, когда я пришел на эстраду в 1978 году. Я, вчерашний выпускник эстрадного училища, подступился как-то к одной из администраторш, Людмиле Гавриловне, назвав по имени-отчеству, за что был тут же резко осажен.

— Неужели она хотела, чтобы юноша называл ее Мила?

— Люда. Отчество выдавало возраст, прибавляло солидности. И я, подавившись, робея, приспосабливался к новому, московскому уставу с поминутным тыканьем. Я ведь приехал из Риги, только что оставил университет, где год проучился на филологическом факультете, а там, вы же понимаете, никакого панибратства. Все это меня ошпарило, казалось, что это признак не очень хорошего тона.

На эстраде, где всем надо было знать про всех, потерпела фиаско моя настроенность на дистанцию в разговоре, в отношениях. Там принято не таиться, рассказывать о себе всю подноготную. Мне, не очень готовому делиться личным, такая фамильярность была неприятна. И я понял, что попал в совершенно новый, незнакомый мир.

— Вы застали на эстраде легендарных артистов. Давайте их вспомним?

— В Москонцерте каждый пятый артист был частью истории страны. Мария Миронова, Александр Менакер, Миров, Новицкий, Шуров, Рыкунин. Мне однозначно повезло: те люди-памятники, о которых было написано в учебниках по истории эстрады, были рядом со мной на сцене.

Изучать их можно было из-за кулис: стоять себе и конспектировать, как они работают с аудиторией. Но дело в том, что молодым свойственно категорично считать, что только они все делают правильно, а что было до — устаревает прямо на глазах и вообще дурно. Мы, недавние студенты, стояли за кулисами и, Бог нас простит, шептались в сторонке про то, что с кораб­ля современности «памятники» надо срочно сбрасывать.

Только позже я понял, что рядом с мастодонтами прошел самую лучшую школу. К примеру, благодаря им усвоил девиз: «Ничего лишнего». Они, как Роден, убирали все то, что не работало на сцене, что не смешило публику. Поэтому на их выступлениях не было свободных мест в зале, любая реплика вызывала хохот.

Борис Сергеевич Брунов, художественный руководитель Театра эстрады, когда мы, молодые, показывали ему какой-то новый номер, говорил: «Очень долго не смешно». По меркам сцены даже 30-секундный неинтересный текст — это долго. Этот «мем» Брунова я запомнил на всю жизнь. А еще уяснил вот что: нельзя важничать, как бы высоко ты ни взлетел.

В то время, когда слово «звезда» не имело никакого другого смысла, кроме астрономического, были лишь уважаемые артисты. Никому не приходило в голову называть их звездами, королями и так далее. Лишь при встрече принято было первым поздороваться и, может, чуть ниже склонить голову.

Когда в моей жизни возникли концерты «Товарищ кино», вся плеяда недосягаемых в моем понимании космических объектов оказалась рядом. Вот Вицин, вот Анофриев и Спартак Мишулин…

Люблю вспоминать историю, как Анатолий Дмитриевич Папанов, которого однажды попросили подвезти меня с концерта на концерт, поразил своей невозможной доступностью. Мы вместе выступали на юбилее «Вечерней Москвы». На пышном концерте я был самым безы­мян­ным из артистов.

По программе я должен был выйти за Папановым. Планировалось, что потом быстренько переоденусь и он меня подбросит на своей машине. Но что-то изменилось в порядке номеров. После Папанова пошел Сличенко, публика его не отпускала минут сорок. Я нетерпеливо смотрел на часы и понимал, что, конечно, Анатолий Дмитриевич меня не ждет, и лишь расстраивался, что не было возможности его предупредить.

Надо сказать, что меня он вообще не знал: мое имя никому ни о чем не говорило, все это было до телеэфиров. Через час, отработав номер, выхожу на улицу, лихорадочно соображая, как на метро добраться до следующего концерта, и вдруг вижу картину, от которой из глаз брызнули слезы и я потерял дар речи.

Анатолий Дмитриевич, заложив руки за спину, нарезает круги вокруг своей черной «Волги». Я бросился с объяснениями, но он остановил меня: «Ничего страшного, я поды­шал свежим воздухом». Для меня эта фраза великого актера — вечный знак настоящего человеческого отношения к коллеге, к партнеру, неважно, какой он степени известности, много или мало сделал в искусстве.

— Ефим, интересно, у этих замечательных артистов случались провалы? Или талант страхует от подобного?

— Концерты, в которых артисты кино работали с эстрадными номерами, не всегда были удачными, потому что это другой вид искусства и вообще другой жанр.

Помню, как в «Олимпийском» проходил грандиозный концерт с участием звезд, начиная от Аллы Пугачевой и кончая популярным в ту пору «Ласковым маем». В середине концерта вышел Евгений Павлович Леонов с партнерами, играли сцену из спектакля «Поминальная молитва». Когда объявили его имя, зал взорвался аплодисментами, чуть ли не с мест все встали. Но по мере того, как он читал отрывок на этой огромной сцене, прием становился все прохладнее.

Народ перешептывался, отвлекался… Его, конечно, проводили аплодисментами, но успеха, который он заслуживал, не было. Все убила огромная сцена и настрой публики на развлечение.

Тогда я подумал о том, что эстрада, как бы ни была проста, не прощает пренебрежительного отношения и требует уважения своих законов.

— А вас самого она приняла благосклонно или бывали провалы?

— Ой, и сколько раз! Слушайте, пока в артисте выработается вакцина, защищающая от неудач, годы пройдут. Потому что так пробуешь, сяк пробуешь… Имея опыт, уже соображаешь, что сырой, неважный номер можно поставить между двумя хорошими. «Обкатать», на эстраде это называется. Или новый текст произнести на публике не весь, а половину, проверив, принимает ли зал саму идею.

Расскажу про самую грандиозную неудачу, стоящую мне дикого стресса и пересмотра взгляда на профессию. Однажды, когда моя сценическая маска уже устоялась и прошло много эфиров, я, тяготея к театру, сделал спектакль «Я играю Шостаковича» с оркестром Сергея Скрипки. Режиссер Эдик Бутенко решил, что сатирический материал, на котором основан спектакль, нам поможет.

Сатирический, потому что на музыку Шостаковича положены стихи Саши Черного, басни Крылова, а еще заметки журнала «Крокодил» 1960 года под рубрикой «Нарочно не придумаешь». И вот на премьере первые два номера прошли в зрительском недоумении, потому что Шифрин вдруг запел. А потом… люди стали покидать зал. Причем с криками!

Шел 1989 год, разгар митинговых страстей, когда люди любили выступать. У оркестровой ямы осталась группа одержимых, нещадно хлопающих и мне, и оркестру. Я ушел в депрессию, которая длилась ровно ночь. Проснувшись, я опутал себя телефонными проводами и весь день названивал друзьям, побывавшим на неудачной премьере, чтобы сообразить, что делать дальше. В этой цепочке собеседников оказались Лева Новоженов и мой преподаватель в училище Феликс Григорьян.

Вскоре Лева написал текст, основой для которого, как ни странно, послужил этот самый провал. Я задирал воображаемого зрителя, которому наплевать на Шостаковича, на мои порывы сделать что-то новое. Благодаря этому тексту спектакль зазвучал по-новому! Григорьян поставил его новую, успешную версию под названием «Верните наши денежки, или Я играю Шостаковича».

Тут же я получил предложение сыграть его в Театре эстрады. Спектакль сняли для Центрального телевидения — его показали в день, когда не стало моей мамы, я это очень хорошо помню, в 1992 году. Это был первый эфир, в котором я предстал в неожиданном качестве.

Я пришел на эстраду в 1978 году, и восемь последующих лет страна не знала, как я выгляжу, несмотря на победы на Московском конкурсе артистов эстрады 1979 года и Всесоюзном конкурсе артистов эстрады в 1983 году. Нет эфира — нет человека. Как следствие, я долго не мог выбраться дальше московских площадок.

Ну, раз выступил в Доме ученых, еще — в Доме актера и ЦДРИ. А дальше? Где деньги зарабатывать? Бывало, месяцами сидел без дела, чуть не впроголодь, потому что объявить родителям о том, что профессия, к которой я так стремился, бросив университет, не приносит дохода, было боязно.

Можно было поехать на гастроли, в так называемый чес, по колхозам, рабочим поселкам, нефтяным вахтам, где неважно, как тебя зовут и что ты делаешь. Но это грозило полной безвестностью, потому что существовал риск выпасть из поля зрения тех, кто мог повлиять на судьбу. Я не решался и все ждал, когда телевидение повернется ко мне лицом.

Но пока у руля Гостелерадио стоял небезызвестный Лапин, оно все время оказывалось ко мне спиной. Я долго не мог понять, почему, победив дважды на конкурсах, не попадал в эфир. Из всех телевизионных версий меня нещадно вырезали!

— Причина стала вам известна?

— Не будем гадать, это ничего не даст. Просто вырезали, и все. Ведь я же не единственный был, кого убирали из эфиров. Садишься с друзьями смотреть, а тебя на экране нет.

— Что родители на это говорили? Упрекали за то, что вы бросили университет ради сомнительного счастья быть неизвестным артистом эстрады?

— Мой отец прошел школу сталинских лагерей. Папу осудили по 58-й статье — за шпионаж в пользу Польши, позже реабилитировали. Чем-то удивить их власть не могла. Слава Богу, что они вообще остались живы и смогли вывести нас с братом в люди. Мы получили образование и худо-бедно какой-то старт в жизни.

Нам просто было горько от несправедливости.

В 1986 году на телевидении сменилось руководство. И тут случилась другая крайность: я начал сниматься столько, что просто ужас, будто пытался восполнить пустоту прошедших лет. Это сослужило мне нехорошую службу: я успел надоесть зрителям до того, как осознал, что это плохо. Но меня так цепляло телевидение, мне так все это нравилось… Хотя прошло столько лет, фантомное ощущение чужого своеволия в собственной судьбе сопровождает меня до сих пор. Мне все время кажется, что меня опять вырежут.

— Говоря «надоесть», вы вспомнили программу «Аншлаг»? Как вы относитесь к тому, что сейчас творится на эстраде?

— Моя «аншлаговая» история закончилась 16 лет назад. Странно, что вы ее помните. Жанру в том виде, в котором он существовал тогда, нет места в дне сегодняшнем. Выросло целое поколение, которое даже не поймет, о чем речь.

К тому же состарились авторы, традиционно писавшие для эстрады. Им всем сейчас под и за 80… Слова худого не скажу вслед, кроме благодарности!

Что же до дня сегодняшнего… Пришло племя «варваров», закавычим это слово, из КВН. Если мне начинают говорить, что на эстраде сейчас что-то принципиально другое, я не согласен: узнаю «Аншлаг» везде, во всем, но только с другими лицами, с иным способом общения с залом.

Когда «Аншлаг» создавался, того, что мы называем сегодня стэндап-комеди, — импровизационного общения с залом — не существовало. Потому что слово «импровизация» вообще никак не соотносилось с прошедшей эпохой. Под импровизацией в то время понимали только разнообразие интонаций. Сейчас же можно говорить что угодно, и в этом единственное отличие.

— Можете вспомнить какой-то из ряда вон выходящий случай цензуры?

— В советские годы любое эстрадное выступление должно было визироваться на листке с тремя печатями. Моя актерская судьба повисла на волоске, когда однажды я прочел неразрешенный монолог Жванецкого «Спрос — сбыт» на открытой сцене Эстрадного театра ВДНХ. Мне показалось, что раз площадка не центральная, то мне ничего не грозит.

Но зря я был таким самонадеянным! Влиятельная чиновница Москонцерта Тамара Степановна Новацкая увидела мое выступление. Меня сняли со всех концертов, со всех афиш, какое-то время я сидел без работы, пока наверху писалась моя судьба. В итоге пронесло, как-то рассосалось…

— Текст Жванецкого был смешной, наверное?

— Ой, тогда смешной, но вы просто не представляете, насколько не смешной сейчас. Начинался с фразы: «Я люблю заснуть и проснуться среди запасов, весь в продуктах». И одна эта фраза решала все! Хохот стоял невозможный. Нынешнему молодому человеку не объяснить. И еще была опасная фраза — про «противников детей».

В застойную пору был жуткий дефицит презервативов, и Жванецкий мимо этого не прошел. Но так как слово это нецензурное, изделия назывались им «противниками детей». Вот за эту крамолу я мог серь­езно пострадать.

Новацкая была женой знаменитого писателя Аркадия Васильева, который написал «В час дня, Ваше превосходительство» — книжку тогда все зачитывали до дыр.

И даму эту мы, молодые артисты, боялись пуще огня.

Прошли годы. Любой начальник перестал для меня иметь значение. В один прекрасный день раздался звонок от Тамары Степановны. Не возвращаясь к прошлому, только спросила, как дела. Потом стала звонить все чаще и чаще. Я не нашел в себе силы обижаться или злиться. Время заставило меня пересмотреть отношение к ней: она соответствовала своему месту в истории. Мы подружились. Много позже случайно узнал, что ее дочь — писательница Дарья Донцова, которая в то время была вовсе не Дарья и не Донцова (настоящее имя — Агриппина Васильева. — Прим. «ТН»).

— Ефим, а много у вас друзей в актерских кругах?

— Мне 60 лет. Слово «друзья», попробовав все остальные смыслы, остановилось на одном: это те, кто совсем рядом. Раньше я по актерской привычке считал друзьями-товарищами совсем посторонних людей. У нас ведь как? Новый спектакль — складывается семья. Съемки, которые длятся больше трех-четырех дней, — семья. Общие заботы о новом проекте слепляют людей.

Приведу пример. Мы с Лешей Серебряковым снимались в «Глянце» у Андрея Кончаловского. У меня тогда киношного опыта было немного, и Алексей мне очень помогал: там словечко подбросит, здесь скажет, как лучше отреагировать. Два-три совета — и все, я уже ощущаю человека как часть своей биографии. Почему бы не назвать его товарищем?

Спустя время мы оказались с ним случайно в Киеве в одной гостинице, обнялись, сели друг против друга, и я понял, что нам совершенно не о чем говорить. Все, что было связано с этим фильмом, давно отшумело. Ну, можно спросить, что ты здесь делаешь, снимаешься — не снимаешься. Но вот та сцепка, которую дает общий проект, общая занятость, забота растворились.

И когда вы спрашиваете, есть ли у меня друзья в этой среде, — нет. С авторами, с которыми еще недавно тесно сотрудничал, нет общей работы, общих дел… Жизнь как-то все устаканила, мои друзья — это родственники и люди неактерского круга.

Пожилые часто жалуются на одиночество. Стала заезженной шутка, что одиночество — это когда ждешь, что зазвонит телефон, а звонит будильник. Я замечаю то же самое, но с той лишь разницей, что будильник мне не нужен, я всегда просыпаюсь сам, а телефон действительно не звонит.

Все деловые переговоры перемещены на директора. Вот сейчас четвертый час, а телефон лежит в моей в гримерке.

Вообразить, что двадцать лет назад я обошелся бы без телефона, невозможно! Требовалось что-то уладить, утрясти, позвонить, поболтать. Сейчас люди не звонят друг другу, чтобы просто болтать. Переписываются в мессенджерах, рассказывают про себя в постах. Нас потихонечку отучают от многословия. Мы не пишем пространные письма, и даже разговор становится упрощенным.

Из обихода вышли встречи с друзьями. Никто не собирается на кухне с разговорами, чтобы под водку съесть баранью ногу, запеченную в духовке…

— Ваша семья — это родной брат и его дети, внуки. Все они живут в Израиле. Далековато, чтобы поговорить по душам…

— Да что вы! Есть же Скайп, он мне лупу заменил: я могу рассмотреть родинку на пятке своего внука (речь идет о родных внуках старшего брата. — Прим. «ТН»).

Весной у меня был юбилей. Накануне состоялась премьера спектакля Кончаловского «Преступление и наказание» в Театре мюзикла, собрался весь бомонд, артисты устроили сумасшедший капустник.

Я от смущения чуть не помер. Но на этом все не закончилось. Я поехал навестить своих в Израиль и отдохнуть после премьеры, и оказалось, что они собрали всех, кого можно, и сняли ресторан.

Когда я спросил, на сколько приборов накрывают стол, услышал: «На 90!» И это все родственники, только Шифрины. Пусть даже с другими фамилиями. У нас есть и Альтшуллеры, и Миркины, и Иоффе. Это круг моих двоюродных, троюродных и даже четвероюродных родственников в четвертой степени, и он очень тесный.

Как называют вновь родившегося Шифрина, я узнаю на второй день. Когда я приезжаю на гастроли в Израиль, вечно приходится решать с продюсером вопрос, где рассадить всех моих родных.

То, что мы настолько дружны, объясняется тем, что мой отец и его родная сестра — близнецы. Наверное, они дали импульс нашему дереву, мы держимся очень тесно. Причем не помню каких-то особых терок в нашем огромном семействе: все вопросы легко решаются. У нас даже никто не разводится! Вообще, мои родственники — это что-то феноменальное, не устаю ими гордиться.

— Вы упомянули недавний юбилей. Как вам кажется, жизнь вас сильно изменила?

— Я как чувствовал себя первоклашкой, так и продолжаю. Несмотря на уверенный тон, на привычку давать интервью, на то, что могу быть в центре внимания и мне не надо представляться и напоминать о себе, у меня все то же ощущение юности: сейчас выгонят! У меня непростая профессия — в любой миг ты можешь не понадобиться.

Несмотря на солидный опыт, по-прежнему может что-то не получиться. Поэтому в отношении собственных заслуг, успехов, ощущения преуспевания ничего не изменилось: мне по-прежнему кажется, что я ничего не сделал.

Единственное, за что могу себя погладить по головке, когда на душе совсем нехорошо, чем могу себя утешить, это тем, что всегда пытался. Никогда не говорил: «Не-а, это я не буду делать, все равно не получится». Я сначала делаю, а потом уже соображаю, получилось или нет.

У меня такая история произошла с мюзиклом «Принцесса цирка», премьера которого совсем скоро состоится в Московском театре мюзикла

Предложение меня настигло не с самого начала проекта. Вдруг возник персонаж, на который понадобился я. В спектакле совершенно невозможная пластика всех героев, она для подготовленных, подчеркну — молодых, артистов, с балетной школой за плечами, с чувством ритма и с координацией. И когда мне показали рисунок того, что я должен делать в одной из главных сцен спектакля, у меня руки опустились.

Сложная хореография рук, плеч и головы. Ног не видно вовсе. Я понял, что никогда этого не сделаю. А тут еще одна из балетмейстерш, зная, что у меня нет специальной хореографической подготовки, сказала: «Фимочка, ну ладно, как-нибудь выкрутимся — понятно же, ты не справишься». Тут я закусил удила и без конца занимался дома. Через три дня все было готово!

Теперь я двигаюсь так же, как все сорок персонажей этой красивой и трудной сцены. Мне понравилась эта невероятно хорошая, интересная история. И раз я вообще пришел в мюзикл, то, чтобы не было стыдно на поклонах, бесконечно репетирую: дома, в проходах между рядами, в коридорах и на лестницах театра.

Надо сказать, что в «Принцессу цирка» я попал случайно. Репетировал спектакль, с которым связывал большие надежды. Но, так бывает, по не зависящим от актеров причинам работа рухнула — это жизнь.

И я, поехав на очередные гастроли, думал: что же делать? Ведь под этот спектакль я освободил огромное количество времени, а теперь в рабочем расписании одни дыры. И тут звонок — предложение сыграть в «Принцессе цирка». Такая у меня профессия — ничего нельзя загадывать и планировать, потому что чертик немедленно смешивает планы.

— Но счастливых билетов в вашей судьбе явно больше, чем горестей?

— Когда сяду за мемуары, расчерчу лист на две колонки и начну заполнять: справа — все хорошее, что было, слева — наоборот. Думаю, что все-таки приятных минут в моей жизни куда больше, чем неприятных. А может, они просто улетучиваются из памяти? Так что нет желания вообще заносить их в колонку. Пусть левая останется пустой.

Зачем мне этот балласт? Пускай у меня будет сплошной дебет, а не кредит.

Источник: www.tele.ru

Комментарии
Комментарии