Советы начинающим писателям

Фрагмент из книги Натали Голдберг о том, что такое метафора, зачем помнить названия птиц и машин и почему писатели — замечательные любовники.
Советы начинающим писателям

Натали Голдберг уже больше двадцати лет пишет книги и проводит семинары для тех, кто хочет научиться писать. В издательстве «Альпина Паблишер» выходит ее новая книга «Человек, который съел машину: Книга про то, как писать хорошо». T&P выбрали фрагмент о том, что такое метафора, зачем помнить названия птиц и машин и почему писатели — замечательные любовники.

Человек, который съел машину

Несколько лет назад в одной газете была опубликована статья (я ее не читала, мне только рассказывали) про индийского йога, который съел автомобиль. Не сразу — постепенно, за целый год. Мне нравятся такие истории. Сколько веса он набрал? Сколько ему было лет? Все ли зубы у него остались целы? Он что — съел и карбюратор, и руль, и радиоприемник? Какой марки была эта машина? А моторное масло он выпил?

Я рассказала эту историю группке третьеклассников из города Оватонна, штат Миннесота. Они сидели напротив на голубом ковре и, глядя на меня с недоверием, задали самый очевидный вопрос: «Зачем он это сделал?» — а потом прокомментировали: «Фу, какая гадость!» Но среди них был один растрепанный кареглазый мальчишка, который потом стал моим другом на всю жизнь; он просто посмотрел на меня и принялся безудержно хохотать — и я расхохоталась вслед за ним.

Вот это да! Человек съел машину! С самого начала во всей этой истории не было никакой логики. Она совершенно абсурдна.

В каком-то смысле именно так мы и должны писать. Не спрашивать: «Зачем?», не выбирать придирчиво только леденцы (или только свечи зажигания), а позволить своему уму жадно набрасываться на все и выплескивать это на бумагу со всей мыслимой энергией. Мы не должны раздумывать: «Это хорошая тема… А вот об этом говорить не стоит…» Писать нужно обо всем, не ставя никаких условий.

Между текстом, жизнью и разумом нет границ. Если ваш разум способен вместить в себя историю о том, как человек съел машину, значит, вы сможете разглядеть слонов в муравьях и женщин в мужчинах. Вы будете способны увидеть прозрачность любых форм — и все границы растают.

Вот что такое метафора. Я не говорю, что муравей похож на слона. Это, вероятно, в самом деле так — в конце концов, оба они — животные. Но нет: метафора — в том, чтобы сказать, что муравей и есть слон. С точки зрения логики я знаю, что разница есть. Я убеждена, что если передо мной окажутся слон и муравей, то я в любой момент смогу отличить одно животное от другого. Так что метафора должна рождаться не в логическом разуме.

Она родом из какого-то другого места, где нам хватает смелости отступить от предвзятого взгляда на мир и открыться настолько, чтобы разглядеть единство муравья и слона.

Но на метафорах не следует зацикливаться. Не увязайте в раздумьях вроде: «Чтобы мой текст был высокохудожественным, я обязан использовать метафоры».

Во-первых, не нужно никакой высокой художественности. Метафоры нельзя придумывать насильно. Если в момент написания вы не верите всем своим существом в то, что муравей и слон суть одно и то же, это прозвучит фальшиво. Если же вы по-настоящему поверите в это, кто-то может, конечно, решить, что вы сошли с ума, — но лучше быть сумасшедшим, чем фальшивым. Вопрос в том, как заставить свой мозг верить в это и создавать метафоры.

Не заставляйте свой мозг что-либо делать. Просто сойдите с наезженной колеи и фиксируйте мысли, протекающие сквозь вас. Писательская практика смягчает сердце и разум, помогает нам сохранять гибкость, разрушая жесткие границы между яблоками и молоком, тиграми и сельдереем.

Мы можем пройти сквозь луну прямо в медведя. Если вы последуете за своими мыслями, подобные внезапные пируэты будут даваться вам легко, потому что они естественны для вашего мышления. Вы сами это знаете. Можно ли очень долго удерживать в голове одну и ту же мысль? Нет, обязательно возникнет какая-то еще.

Когда прыжки совершает ваш разум, то такие же прыжки появятся в вашем тексте — но они не будут искусственными и натянутыми. В них просто отразится природа первичных мыслей — то, как мы видим мир, когда свободны от предубеждений и способны разглядеть глубинную основу. Все мы связаны воедино. Метафора хранит в себе это знание и потому религиозна по своей сути. Между слоном и муравьем нет границ. Все границы исчезают, как будто вы смотрите сквозь дождь или щурите глаза на городские огни.[…]

Подлинные детали

Это короткая, но очень важная глава: используйте в своих текстах подлинные детали. Жизнь очень богата, и если вы сможете зафиксировать реальные черты того, что было и есть, вам вряд ли понадобится что-то еще. Даже если вы перенесете в другой штат и другое время скошенные окна, крутящуюся рекламу «Рейнгольд», решетку для картошки-фри и высокие красные табуретки из «Аэро Таверн», где вы как-то напивались в Нью-Йорке, ваша история все равно сохранит убедительность и правдоподобность.

«Ну нет, ведь тот бар был на Лонг-Айленде — я не могу перенести его в Нью-Джерси!…» Можете. К деталям следует относиться творчески. Ваше воображение сумеет поместить их куда угодно, главное — использовать то, что вы действительно знаете и видели. Это придаст вашим текстам достоверность и послужит прочным основанием, на котором вы сможете выстроить свою историю.

Конечно, то, что вы только что побывали в Новом Орлеане в августовскую жару и сидели в баре «Магнолия» на Сент-Чарльз-Авеню, высасывая жирный сок из голов лангустов, не значит, что вы сумеете заставить своего коренастого героя делать то же самое январским вечером в Кливленде. Это не сработает — если только вы не пишете в жанре сюрреализма, где все границы размываются.

Будьте восприимчивы к деталям вокруг вас, но не зацикливайтесь на них. «Так, хорошо. Я на свадьбе. Невеста одета в голубое. У жениха красная гвоздика в петлице. К столу подают рубленую печень». Расслабьтесь, наслаждайтесь праздником, пребывайте в текущем моменте с открытым сердцем. Вы естественным путем впитаете то, что вас окружает, и позже, сев за стол, сможете точно воспроизвести, как вы, танцуя с рыжеволосой матерью невесты, заметили мазок красной помады на ее переднем зубе, когда она улыбалась, и почувствовали запах ее духов, смешанных с испариной.

Нервно потягивая вино

Несколько лет назад в Университете Миннесоты выступал Рассел Эдсон. Он рассказал, что садится за машинку и пишет за раз примерно десяток коротких отрывков. Позже он их перечитывает. Бывает, что среди этого десятка какой-то один оказывается удачным — тогда Рассел сохраняет его. Он сказал, что если ему в голову приходит хорошая первая строчка, то обычно удается и продолжение. Вот несколько таких первых строчек:

«Человеку хотелось, чтобы его полюбил самолет».
«Крыса жаждала засунуть свой хвост в вагину старухи...»
«Если бы ученый вывел голубей размером с лошадь...»
«Любимую утку сварили по ошибке».
«Взявшись за эклер, человек услышал, как его мать что-то разбила — и понял, что это, похоже, был отец».
«Мать с отцом обнаружили, что их дети — подделка».
«Дряхлые однояйцевые близнецы жили по очереди».

А вот два завершенных отрывка:

Обжарка

Обжаривая на сковороде свою шляпу, мужчина размышлял о том, как его мать в прежние времена жарила отцовскую шляпу, а до этого — бабушка жарила дедушкину.

Немного чеснока и вина — и шляпа совсем утрачивает шляпный привкус, становясь похожей по вкусу на нижнее белье...

И, обжаривая свою шляпу, он думал о том, как его мать жарила шляпу отца, а его бабушка — шляпу дедушки, и мечтал жениться, чтобы было кому жарить его шляпу; обжарка — такое одинокое занятие...

Искренне соболезнуя

Унитаз, словно белая улитка, вполз в гостиную, требуя любви.

Это невозможно, и мы приносим свои искренние соболезнования.

В книге сердца нет места для упоминаний о сантехнике.

И хотя мы много раз делили с тобой интимные моменты, ты напоминаешь о неприятном — о том, к чему нам не хочется возвращаться...

Унитаз выполз из гостиной, словно белая улитка, преисполнившись печали...

После выступления, как обычно, был фуршет с вином и сыром в большом и уродливом учебном помещении. Я хорошо помню, как Рассел Эдсон в костюме одиноко сидел в дальнем конце класса. Все студенты, преподаватели и поэты столпились вокруг крекеров и тоненьких оранжевых кусочков сыра в противоположном углу, нервно потягивая вино и обсуждая его работы.

Лишь несколько человек подошли к автору. Да, пока он читал, мы смеялись — но он обнажил правду о каждом из нас, разоблачил нас, и потому нам было неуютно рядом с ним.

Попробуйте сесть за клавиатуру и, не позволяя себе уходить в размышления, начните писать отрывки в духе Рассела Эдсона. Для это нужно расслабиться и позволить вязу с вашего двора выдернуть корни из земли и отправиться в Айову.

Старайтесь, чтобы получались добротные, крепкие первые фразы. Можете позаимствовать первую половину фразы из газетной статьи, закончив ее ингредиентом из поваренной книги. Играйте с текстом. Ныряйте в глубины абсурда и пишите. Используйте любые возможности. Если не бояться неудачи, все получится.

Будьте конкретны

Будьте конкретны. Не говорите: «фрукт». Расскажите, что это за фрукт: «Это гранат». Не лишайте вещей благородства их имен. Когда вы общаетесь с людьми, фраза: «Девушка, встаньте в очередь!» — прозвучит грубо. У «девушки» есть имя. (На самом деле, если ей хотя бы двадцать лет, она уже женщина, а вовсе не «девушка».) У вещей тоже есть имена. Гораздо лучше сказать «герань на подоконнике», чем просто «цветок на подоконнике».

Одно-единственное слово «герань» делает образ гораздо более конкретным. Оно гораздо глубже погружает нас в бытие этого цветка. Перед нашим мысленным взором сразу же возникает отчетливая картина: красные лепестки и зеленые округлые листья, тянущиеся к солнечному свету.

Лет десять назад я решила, что мне нужно выучить названия растений, которые я вижу вокруг. Я купила книгу о них и отправилась бродить по зеленым улицам Боулдера, разглядывая листья, кору и семена и пытаясь соотнести их с описаниями и названиями в книге. Клен, вяз, дуб, робиния.

Я не раз пыталась схитрить и спрашивала людей, работающих в своем дворе, как называются растущие там цветы и деревья. Поразительно, как редко люди знают имена живых существ, населяющих клочок земли рядом с их домом.

Когда нам известно чье-то имя, мы находимся в более тесном контакте с реальностью. Это снимает пелену с нашего сознания; это объединяет нас с планетой.

Если я иду по улице и вижу «кизил» или «форзицию», я проникаюсь дружескими чувствами к своему окружению. Я замечаю то, что находится вокруг меня, и могу назвать все это по именам. Я становлюсь более восприимчивой. […]

Занимаясь в какой-либо группе, старайтесь поскорее выучить имена всех ее членов. Это поможет вам освоиться и сделает более внимательным к работе каждого. Узнавайте имена всего: птиц, сыра, тракторов, машин, зданий. Писатель — это все сразу: он архитектор, французский повар, крестьянин — но в то же само время он не является никем из них. […]

Писательство как коллективное занятие

Один мой ученик пожаловался: «Я так много читаю Хемингуэя, что, боюсь, начинаю быть на него похожим. Я просто подражаю ему, у меня нет собственного голоса». На самом деле это не так уж и плохо. Гораздо лучше быть похожим на Хемингуэя, чем на тетушку Бетюн, которая считает, что лучшие в мире стихи печатаются на поздравительных открытках.

Мы все боимся, что копируем кого-то, что у нас нет собственного стиля. Не переживайте. Писательство — это коллективная деятельность. Вопреки расхожему мнению, писатель — это не одинокий Прометей на горе, охваченной огнем. Считать себя единственным носителем совершенно оригинальных мыслей — крайняя самонадеянность. На самом деле мы стоим на плечах всех писателей, творивших до нас. Мы живем в настоящем, со всей историей, идеями и газированными напитками своего времени. И все это смешивается в коктейле наших текстов.

Писатели — замечательные любовники. Они влюбляются в других писателей. Именно так они учатся писать. Они берут писателя, прочитывают все, что тот написал, потом перечитывают — снова и снова, пока не поймут все его (или ее) движения, паузы и взгляды. Это и значит быть любовником: выйти за пределы себя, почувствовать себя в чьей-то шкуре. Ваша способность любить чужие произведения — знак того, что в вас проснулись эти способности.

Нет, вы не превращаетесь в чью-то копию — вы просто сами становитесь больше. Те части чужих текстов, которые близки и понятны вам, станут частью вас, и вы будете использовать какие-то приемы оттуда в своем творчестве. Причем это не будет искусственным процессом. Хорошие любовники понимают, что они — это то, что они любят.

Именно это произошло с Алленом Гинзбергом, когда он захотел писать так, чтобы Джек Керуак понял его: «…влюбившись в Керуака, он обнаружил, что стал Керуаком: любовь знает, что это такое». Когда вы читаете «Зеленые холмы Африки», вы — Эрнест Хемингуэй, а потом вы — Джейн Остин, разглядывающая женщин времен Регентства, Гертруда Стайн, творящая в своем стиле словесного кубизма, Ларри Макмертри, шагающий в бильярдную по улицам пыльного техасского городка…

Писательство — это не просто написание текстов. Это еще и ваши отношения с другими писателями. И ни в коем случае не завидуйте им, особенно втайне. Это худшая разновидность зависти. Если кто-то пишет что-то великое, мир становится понятнее для всех нас. Не относитесь к писателям как к «другим», отличным от вас: «Они хороши, а я нет».

Не надо создавать такое противопоставление: вам будет гораздо сложнее стать хорошим. Конечно же, верно и обратное. Если вы говорите: «Я великий писатель, а они нет», — то впадаете в грех гордыни и утрачиваете способность расти как творец и слышать справедливую критику своих работ. Все просто: «Они хороши, и я тоже хорош». Такое утверждение дает вам широкий простор. «Они занимались этим дольше меня, а теперь я могу пройти по их стопам и чему-то научиться у них».

Гораздо лучше быть членом писательского племени, который творит для всех людей и пропускает их голоса через себя, нежели затворником, пытающимся раскопать единственное скудное зернышко истины в собственном ограниченном разуме. Станьте больше и пишите, обняв весь мир.

Даже когда вы отправляетесь куда-то, чтобы писать в одиночестве, вы все равно должны пребывать в общении с собой и всем, что окружает вас: со столом, деревьями, птицами, водой, пишущей машинкой. Мы вовсе не отделены от всего остального мира, но наше эго заставляет нас думать иначе.

Мы опираемся на то, что было до нас, даже когда мы пытаемся своими текстами реагировать на прошлое или отрицать его. Мы все равно пишем, осознавая то, что осталось у нас за спиной.

Полезно познакомиться с писателями, живущими неподалеку от вас, с которыми вы могли бы объединиться для взаимной поддержки. Очень сложно работать в одиночку. Я советую ученикам в моих группах лучше узнавать друг друга и делиться своими текстами с другими. Не копите их в своих тетрадках. Выпустите их на свободу. Убейте в себе идею одинокого страдающего художника. Мы и так достаточно страдаем как человеческие существа. Не усложняйте себе жизнь.

Источник: theoryandpractice.ru

Комментарии
Комментарии