Калигула: актер на троне

В I веке н.э. римское государство, по сути, становится империей.
Калигула: актер на троне

В I веке н.э. в годы правления императора Августа римское государство, по сути, окончательно становится империей, а власть верховного правителя все меньше ограничивается системой сдержек и противовесов со стороны сената.

Государственная власть словно стремится нащупать пределы своих компетенций и притязаний, а в лице Калигулы (37 – 41 гг. н.э.) показывает, на что способна абсолютная и неограниченная монархическая тирания.

Римский историк Светоний в своей хрестоматийной работе «Жизнь двенадцати цезарей» пишет, что Калигула был публично «признан Юпитером, причем не только Латинским (региональным), но и Олимпийским (глобальным), мало того, он воплощал в себе всех остальных богов и даже богинь, которых он обезглавил и наградил своей головой.

То он мог быть Аполлоном, то — Меркурием, иногда Плутоном — но в каждом отдельном случае он носил соответствующий костюм и требовал надлежащих жертвоприношений».

Однажды в своем театральном наряде он произнес весьма экстравагантную по своей утопичности и провокационности речь с ораторского постамента на рыночной площади: «Я намереваюсь в скором времени построить для себя город на вершине Альп. Мы, боги, предпочитаем горные вершины душным речным долинам. Я смогу обозревать оттуда всю свою империю — Францию, Италию, Швейцарию, Тироль и Германию. Если я увижу, что где-нибудь внизу готовится заговор, я пошлю всем в предупреждение раскат грома!»

На одном из многочисленных пиршеств, которые так любил устраивать Калигула, к нему явились на поклон цари Агриппа Иудейский и Антиох Коммагенский, которые вдруг начали спорить насчет знатности, на что император Калигула, прерывая их размышления, воскликнул: «Единый да будет властитель, Царь да будет единый!».

Эти слова были произнесены в гомеровской «Илиаде» Одиссеем, а в устах императора означали, что только он достоин подлинной царской власти и почестей. Один из современников Калигулы вспоминал о первых месяцах восшествия императора на престол: «Немногого недоставало, чтобы он тут же принял диадему и видимость принципата обратил в царскую власть».

Уже первые шаги молодого правителя свидетельствовали о наличии продуманного сценария действий, связанных с созданием собственного уникального публичного образа, который сумел бы навсегда остаться в воспоминаниях современников и потомков.

В этой связи, вероятно, наиболее характерным и психологически точным мотивом поступков Калигулы мог бы стать сквозной призыв главного героя одноименной пьесы французского экзистенциалиста Альбера Камю — «В историю, Калигула! В историю!». Именно так заканчивается драма галльского философа, которая послужила отправной точкой для последующих разнообразных версий биографии римского императора в искусстве.

А год написания пьесы — 1945-ый, стал временем подведения итогов, неизбежным после самой сокрушительной катастрофы в истории человечества.

Светоний так описывает недолгие годы правления императора Калигулы: «Тогда он начал притязать уже на божеское величие. Он распорядился привезти из Греции изображения богов, прославленные и почитанием, и искусством, в их числе даже Зевса Олимпийского, — чтобы снять с них головы и заменить своими.

Палатинский дворец он продолжил до самого форума, а храм Кастора и Поллукса превратил в его прихожую и часто стоял там между статуями близнецов, принимая божеские почести от посетителей; и некоторые величали его Юпитером Латинским».

Так Калигула перенес на свою собственную личность особый солярный монотеистический культ, который и так начал постепенно распространяться по всей территории Римской империи. Свой генезис он ведет от многочисленных легенд, связанных с первым властителем «глобального» античного мира — Александром Македонским.

Желая легитимизировать свое завоевание Египта и стать там полноправным правителем, а не просто могущественным оккупантом, Александр повелевает считать себя потомком бога Аполлона. В народе вокруг его фигуры начинают создаваться разнообразные эпические истории, в которых Александр предстает эдаким полубогом, совершившим путешествие в Индию, наподобие аргонавтов, осуществив поход в сказочные страны.

В честь своего персонального божества Калигула строит особый храм, назначает специальных жрецов, устанавливает нормы и правила проведения ритуалов жертвоприношения. В центре храма возвышалось его собственное мраморное изваяние в полный рост, к тому же облаченное в одежды Калигулы, чтобы никто не мог спутать могущественного римского императора, наделенного поистине божественной властью.

Самые богатые граждане поочередно должны были занимать должность главного жреца, причем за особую «добровольную» честь быть удостоенным столь высоких преференций патриции должны были платить по 10 миллионов сестерциев.

По ночам, как пишет Светоний, Калигула звал к себе в постель саму луну, а днем беседовал с Юпитером Капитолийским: «Иногда шепотом, то наклоняясь к его уху, то подставляя ему свое, а иногда громко и даже сердито. Так, однажды слышали его угрожающие слова: «Ты подними меня, или же я тебя…»».

Сенека говорит, что с этими словами Калигула обратился к небу, когда гроза помешала ему досмотреть представление пантомимы. Дион Кассий утверждает, что в подкрепление своих слов Калигула вооружился театральными машинами, которые могли имитировать звуки грома и молнии, и стал швырять камни в небо.

Действия Калигулы были очередной визуализированной цитатой из «Илиады» — так Аякс обращался к Одиссею во время единоборства. Разыгрывая некое подобие сюжетов гомеровского эпоса в реальной жизни, Калигула желал потягаться во власти и правах с самими богами: император, бросая камни в небо, принимал на себя роль Юпитера, мечущего гром и молнию в неугодных.

Безусловно, жестокий театр жизни, разыгрываемый Калигулой, предполагал наличие не только руководителя постановки — режиссера-демиурга, но и жертв развлечений.

Объектом нападок императора в его театрализованных акциях и выступлениях стали сенаторы: «Некоторых, занимавших самые высокие должности, облаченных в тоги, он заставлял бежать за своей колесницей по нескольку миль, а за обедом стоять у его ложа в изголовье или в ногах, подпоясавшись полотном».

Вероятно, именно этот «перевернутый» мир социальных отношений и иерархий, попирание всех традиционных ценностей морали и права, стали причиной своеобразной героизации Калигулы и сходного драматического типажа в послевоенной драматургии. Дети войны пережили те же ужасы и страдания, что и современники «Латинского Юпитера».

Калигула хотел сравняться в своей власти с богами — и пытался не только трансформировать реальность, но и созидать ее, причем не в традиционном стратегическом плане, связанном с территориальными приобретениями или гражданскими реформами.

Калигула распространял свою власть посредством организации мифологизированных театральных представлений, где главную роль исполнял сам император: «Он (Калигула) перекинул мост через залив между Байями и Путеоланским молом, длиной почти в три тысячи шестьсот шагов: для этого он собрал отовсюду грузовые суда, выстроил их на якорях в два ряда, насыпал на них земляной вал и выровнял по образцу Аппиевой дороги.

По этому мосту он два дня подряд разъезжал взад и вперед: в первый день — на разубранном коне, в дубовом венке, с маленьким щитом, с мечом и в златотканом плаще; на следующий день — в одежде возницы, на колеснице, запряженной парой самых лучших скакунов, и перед ним ехал мальчик Дарий из парфянских заложников, а за ним отряд преторианцев и свита в повозках. Я знаю, что, по мнению многих, Гай выдумал этот мост в подражание Ксерксу, который вызвал такой восторг, перегородив много более узкий Геллеспонт…».

Калигула подражает Ксерксу, но не в смысле отображения сути происходившего, а копируя лишь его внешние действия. Такой тип ролевого поведения «эстетизирует» действительность: жизнь оказывается «театром».

Здесь крайний скепсис парадоксально и трагически совмещается со стремлением воплотить в жизнь миф, — вернее, сделать его предметом «постановки», в которую вовлечены (как статисты) не актеры-профессионалы, а настоящие подданные империи.

Знаменита также история, связанная с конем Калигулы — Инцитатом, имя которого в переводе с латинского означает «быстроногий, борзой».

Все тот же римский летописец Светоний пишет о том, что Калигула так любил своего жеребца, что построил ему конюшню из мрамора с яслями из слоновой кости, золотой поилкой, а постель приказал застелить пурпурными покрывалами и украсить жемчужными украшениями.

Калигула к тому же отвел коню собственный дворец с прислугой и утварью, куда от имени животного сам приглашал гостей, весело проводя там время. Вскоре император подобрал пару своему образцовому скакуну — кобылу Пенелопу, которая (вполне в соответствии с знаменитым мифологическим прототипом — «богиня среди женщин») должна была составить неплохую компанию быстроногому.

Любовь императора к своему жеребцу достигала таких масштабов, что порой доходила до абсурда: накануне скачек рядом со стойбищем Инцитата было запрещено шуметь — нарушителю грозила смертная казнь, и приговор не раз приводился в исполнение.

Быстроногий скакун даже успел приобрести некоторый политический вес и сделать карьеру: Калигула предоставил коню гражданство Рима, затем — звание сенатора, причем тот даже успел побывать кандидатом на пост консула и наверняка бы занял это место, если бы не убийство Калигулы.

Император объявил своего коня «воплощением всех богов» и приказал его почитать наравне с самим собой: текст государственной присяги пополнился фразой «ради благополучия и удачи Инцитата». После смерти Калигулы перед сенаторами встал вопрос, как поступить с Инцитатом (ведь по законам римского права нельзя было отстранить сенатора от работы до окончания срока его полномочий).

Тогда новый император Клавдий решает сократить жеребцу жалованье, что означало исключение из числа сенаторов за несоответствие цензу финансового благосостояния.

Комментарии
Комментарии