Непогода в русской литературе

Как классики отечественной литературы использовали погоду в своих сочинениях.
Непогода в русской литературе

Шекспир написал «Бурю», Памук — «Снег», а Маргарет Митчелл — «Унесенные ветром». Как классики отечественной литературы использовали погоду в своих сочинениях, вспоминаем вместе с Софьей Багдасаровой.

ЧТОБЫ ПОСТРОИТЬ СЮЖЕТ

В стране, где «полгода плохая погода», использовать атмосферные явления в качестве сюжетного толчка сам бог велел. Первым это сделал, кажется, Пушкин – вспомним «Метель» из «Повестей Белкина».

В рассказе, немного пародирующем расхожие штампы романтизма и сентиментализма, Пушкин использует вьюгу для того, чтобы разлучить влюбленных и придать авантюрно-драматический поворот второй половине текста. (Кстати, знаете ли вы, что «наше всё» обычно писал «мятель»? И только в печатном издании появилось привычное нам написание через «е», видимо, по настоянию редактора, поэта Плетнева).

Большую роль сыграла непогода и в другой важной прозе Пушкина — «Капитанской дочке». Буран знакомит главного героя с оборванным казаком Пугачевым — именно это знакомство позже спасает Гриневу жизнь. Удивительно, но сам поэт с дикими оренбургскими вьюгами знаком не был (эти края он посетил в сентябре) и при написании этого фрагмента вдохновлялся, как считают ученые, небольшим бессюжетным очерком «Буран» Сергея Аксакова.

«Буран свирепел час от часу. Бушевал всю ночь и весь следующий день, так что не было никакой езды. Глубокие овраги делались высокими буграми... Наконец, стало понемногу затихать волнение снежного океана, которое и тогда еще продолжается, когда небо уже блестит безоблачной синевою. Прошла еще ночь. Утих буйный ветер, улеглись снега. Степи представляли вид бурного моря, внезапно оледеневшего…»

Сергей Аксаков. «Буран»

Вьюга, в которую попадают главные герои, заставляет их всех оказаться на одном постоялом дворе в рассказе Владимира Соллогуба «Метель». Там блестящий петербургский офицер безнадежно влюбляется в запертую в провинции красавицу, и они расстаются, чтобы никогда не увидеться вновь. Но писателю, кажется, больше понравилось описывать безумства зимы, чем трепетные человеческие чувства, по крайней мере, именно они вышли красочней: «Земля ли в судорогах рвется к небу, небо ли рушится на землю; но все вдруг смешивается, вертится, сливается в адский хаос».

Осадки вообще часто служат завязкой сюжета: из-за них персонажи меняют намеченные планы или задаются важными вопросами, порой даже глобальными. Так, китайский император из рассказа Власа Дорошевича «Дождь», глядя на капли, философски спрашивает: «А сколько у меня бедненьких подданных сейчас гуляют без шляп?»

Приводит этот вопрос, как это часто бывало в сатирической прозе рубежа XIX–ХХ веков, к трагической развязке, высмеивающей раболепие чиновников Российской империи. Ну, если речь зашла о юморе, то нельзя забыть про юмор черный и одновременно рождественский — «Тысяча первая история о замерзающем мальчике» Аркадия Аверченко. Здесь два журналиста, идя по улице, натыкаются на умирающего от холода ребенка, но осознанно отказываются следовать шаблону событий типичного новогоднего рассказа. Конец рассказа выходит мрачноватый, так что не будем его здесь приводить.

СОЗДАТЬ НАСТРОЕНИЕ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ АЛЛЕГОРИЮ

Что бы делали поэты, если б не могли использовать настроение природы для аллегории собственных чувств? Это ведь так наглядно.

Список стихов бесконечен: «Гроза» («Ревет гроза, дымятся тучи…») Лермонтова, «Дождь» («Я рад всему: что город вымок…») Ходасевича, «Белый снег разлуки…» Поплавского, «Буря» («Дрогнули листочки, закачались клены…») Есенина, и так далее… И даже «Облако в штанах» Маяковского использует те же термины синоптиков, хоть и выворачивая их, как всегда у Маяковского, по-своему.

Иногда аллегория и реальность соединяются, как в балладе «Черный принц» Николая Асеева про английский корабль, который вез золото в Крымскую войну и потонул в шторм. Особенно это эффектно выходит, если у поэта все хорошо с ритмикой и рифмами.

Если речь идет о прозе, то автору приходится работать тоньше, но эффект получается впечатляющим. Вспомним «Грозу» Островского: дождь надвигается только в 4-м действии, но его предчувствие мы ощущаем с самого начала, оказавшись в душной атмосфере семейного несчастья Кабановых. Чеховский рассказ «Мороз» описывает людей, греющихся в теплом здании, у которых благодаря холоду пробуждается сочувствие — даже у губернатора.

Тем же методом творил Борис Пильняк. Его «Метелинка» («При дверях») рисует картину «издыхающих в обстановке Революции бестолковых грязных обывателей» — и все это происходит в окружении метели, которая становится лейтмотивом всей повести. А вот кремовые шторы в «Днях Турбиных» Булгакова, наоборот, отделяют героев от ужасов внешнего мира, с его революциями и непогодой.

«Солнце, видя бессилие своего соперника, улыбнулось, выглянуло из-за облаков, обогрело, осушило землю, а вместе с тем и бедного полузамерзшего путешественника. Почувствовав теплоту солнечных лучей, он приободрился, благословил Солнце, сам снял свой плащ, свернул его и привязал к седлу».

Константин Ушинский. «Ветер и солнце»

Писатели попроще используют символику «в лоб», как у легендарного педагога Константина Ушинского в притче «Ветер и солнце». А в рассказе под названием «Буря» Владимира Жаботинского неожиданно появившаяся жена могла бы устроить скандал мужу и его новой возлюбленной, но не устраивает. «Буря прошла мимо», вот последние слова этого достаточно наивного рассказа.

ЧТОБЫ ЗАМЕДЛИТЬ РАЗВИТИЕ ИСТОРИИ

Когда надо написать книжку на двести страниц, а получается почему-то только на сто, писатели используют различные приемы, чтобы удлинить действие. У Агаты Кристи в этот момент обычно находят второй труп, но писателям других жанров не так легко вывернуться.

Ильф и Петров ради того, чтобы создать препятствие поискам героев, засылают Бендера и Воробьянинова в Крым в момент землетрясения 1927 года — так очередной стул исчезает у них прямо из-под носа. Читая «Африканский дневник» Гумилева, будто спотыкаешься заодно вместе с путешественниками из-за невыносимой жары и жажды.

А во «Вьюге» Булгакова и очередной «Метели», на сей раз Льва Толстого, персонажи все едут, все пытаются куда-то уехать, но высшие силы против них.

«Третий верстовой столб мы еще видели, но четвертого никак не могли найти; как и прежде, ездили и против ветра, и по ветру, и вправо, и влево, и наконец дошли до того, что ямщик говорил, будто мы сбились вправо, я говорил, что влево, а Алешка доказывал, что мы вовсе едем назад.

Снова мы несколько раз останавливались, ямщик выпрастывал свои большие ноги и лазил искать дорогу; но все тщетно. Я тоже пошел было раз посмотреть, не дорога ли то, что мне мерещилось; но едва я с трудом сделал шагов шесть против ветра и убедился, что везде были одинаковые, однообразные белые слои снега и дорога мне виднелась только в воображении, — как уже я не видал саней».

Лев Толстой. «Метель»

ЧТОБЫ УСТРОИТЬ РАЗВЯЗКУ

Наконец, природа и ее катаклизмы — самый правдоподобный deus ex machina («бог из машины» — термин, пришедший из театральных постановок), который позволяет положить конец истории. В «Роковых яйцах» Булгаков все нагнетает и нагнетает, мы замираем в ужасе — как же страна будет жить с вылупившимися чудовищами. Но тут падают холода, и все… Завершающая глава даже так и называется «Морозный бог на машине».

«В ночь с 19-го на 20-е августа 1928 года упал неслыханный, никем из старожилов никогда еще не отмеченный мороз. Он пришел и продержался двое суток, достигнув 18 градусов. Остервеневшая Москва заперла все окна, все двери. Только к концу третьих суток поняло население, что мороз спас столицу и те безграничные пространства, которыми она владела и на которые упала страшная беда 28-го года».

Михаил Булгаков. «Роковые яйца»

Не подсмотрел ли Булгаков эту развязку у Льва Толстого в «Войне и мире» с описанием гибели французов? Впрочем, для России стужа всегда будет вершителем судеб — недаром в западной пропаганде даже возник такой персонаж, как «Генерал Мороз», именно благодаря которому все нашествия к нам оказываются такими неудачными.

Комментарии
Комментарии