«Парсифаль» Дмитрия Чернякова: рыцарь игрушечной лошадки

Папа умер в бою до того, как сын родился, мама воспитывала ребенка так, чтобы тот не видел никакого оружия, кроме лука, и ничего не знал о бранном труде. Но когда мальчик подрос, он встретил в лесу рыцарей — и был так поражен, что сбежал из дома. Странствия завели его в священный Монсальват, скрытую от смертных обитель рыцарей Грааля, где правил раненый и уже потерявший надежду на исцеление Король-Рыбак. Именно Парсифалю — простецу, не подозревавшему о своей силе, — предстояло излечить правителя и занять его место. Рыцарь настолько чистый, что не знал собственного имени, спас царство Грааля и стал его новым королем. Легенда восходит к раннему Средневековью, ее рассказывали бесчисленное множество раз — от не дописавшего своего «Персеваля» Кретьена де Труа до Умберто Эко и Дэна Брауна. Самая знаменитая версия принадлежит Рихарду Вагнеру, чья последняя опера — точнее, «торжественная сценическая мистерия» — считается многими лучшим произведением композитора. Ее-то и представил в Берлине на своем Пасхальном фестивале худрук Государственной оперы Даниэль Баренбойм. Постановка была доверена режиссеру из России Дмитрию Чернякову.

Для Баренбойма, одного из главных современных интерпретаторов Вагнера, этот «Парсифаль» — далеко не первый. Черняков же имел с Вагнером дело, но только в России («Тристан и Изольда» в Мариинском театре) — и в Берлине прежде ставил, но только не Вагнера. Шаг, конечно, рискованный и ответственный; негодование самой верной оперной публики на премьере стало закономерным ответом. Впрочем, уже третий спектакль, состоявшийся в Страстную пятницу (самая прославленная музыка, воспевающая этот день, звучит именно в «Парсифале»), был встречен двадцатиминутной восторженной овацией. Любой признает: хоть эта интерпретация и крайне вольная, в ней есть необоримая художественная логика и собственное, ни на что не похожее обаяние.Опытный вагнероман может начать возмущаться еще до начала спектакля, перелистав программку, в которой режиссер цитирует Владимира Сорокина и Филипа К.Дика. От русского постмодерниста — исследование феномена сектантства (братство Грааля похоже на Братьев Света из «Льда»), от американского фантаста — вопрос «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», то бишь можно ли отыскать в застывших персонажах великой оперы живые эмоции и убедительные мотивации. Чернякову это удалось блестяще, хотя для этого пришлось полностью перекроить канон. К двум литературным источникам вдохновения ужасно хочется добавить третий — вероятно, возникший не намеренно: мультфильм «Монстры на каникулах», где еще один наш соотечественник, Геннадий Тартаковски, расправился с другим классическим материалом — мифом о Дракуле.Парсифаль в версии Чернякова, блестяще сыгранный и экспрессивно спетый молодым австрийским тенором Андреасом Шагером, — просто копия героя мультфильма, рыжего долговязого туриста с рюкзаком, который случайно забредает в Монсальват: правящий там царь Титурель, ритуально ложащийся в гроб при каждой мессе Грааля и восстающий оттуда к радости подчиненных, — Маттиас Хёлле, старец статной повадки и в черном плаще до пят, — вылитый Дракула. Неудивительно, что питается братство вовсе не чудотворно добываемой пищей, которую поставляет священная чаша, а слегка разбавленной кровью несчастного принца Амфортаса. Сыгранный и спетый выдающимся баритоном Вольфгангом Кохом одутловатый полутруп тщетно пытается вырваться из рук своих непреклонных подчиненных — те раз за разом цедят из его незаживающей раны свой любимый напиток, считая это залогом своего бессмертия. Культ как коллективный вампиризм — сильное заявление. Неудивительно, что сам Грааль, как и Копье Лонгина, за которым отправляется ставший свидетелем ритуала Парсифаль, здесь вовсе не магические артефакты. Черняков даже не потрудился их как-то переделывать и переосмыслять — обычное копье, орудие убийства, и тривиальная чаша, как на картинках из детских книжек.
Монсальват в версии Чернякова — не столько декорация, воспроизводящая средневековый замок, сколько замок, своими условными очертаниями напоминающий театральную декорацию. Рыцари, давно не верящие в свое высокое предназначение, — толпа потертых небритых мужиков в шарфах и ушанках, плотно подсевших на регулярное потребление крови. Второе действие переносит нас в стерильно-белый дворец чародея Клингзора, где похититель Копья держит взаперти очарованных рыцарей, соблазняя новоприбывших при помощи своих Цветочных Дев. В постановке Чернякова Клингзор (еще одна удача кастинга — исландский баритон Томас Томассон) — никакой не злодей, а добродушный неуклюжий старичок в шерстяной жилетке и шлепанцах, отец множества дочерей, который мечтает об одном: пристроить их всех. А девы-соблазнительницы — толпа визжащих девчонок, от совсем маленьких с куклами в руках до тех, которые на выданье. На каждой — платьице в цветочек. В этот цветник и попадает непуганый дурачок Парсифаль.

Комментарии
Комментарии