Как Петербург сделал из Балабанова главного постсоветского режиссера

На этой неделе в Петербурге и Москве проходят I Балабановские чтения — конференция, посвященная режиссеру Алексею Балабанову, и несколько приуроченных к ней мероприятий — например, экскурсия «Васильевский остров Алексея Балабанова» и показ отреставрированной картины Тарковского «Андрей Рублев». Кинокритик Андрей Карташов рассказывает, почему Алексей Балабанов стал Достоевским отечественного кино и чем был для режиссера Петербург, а для Петербурга — режиссер.

Уже, кажется, понятно, что полномочным представителем российского кино в мире стал Андрей Звягинцев (Сокуров для этого статуса слишком утончен и авангарден, на «Оскар» его не выдвинешь), но даже после «Левиафана» трудно было бы назвать главным национальным режиссером этого сугубо космополитичного постановщика, лишь по недоразумению не снимающего до сих пор на английском.Либерал Звягинцев — это Тургенев русского кино, а его Достоевским был Балабанов — прекрасно образованный, воспитанный на литературе западного модернизма, но избравший для себя укоренение в национальной почве, пристальное исследование русской хтони. Сразу несколько докладов на Балабановских чтениях упоминают то, как герои режиссера резонируют с возникшей уже после его смерти идеологией «русского мира» — и это, безусловно, так и есть. Но те граждане, которые ныне присвоили себе звание патриотов, восприняли бы многие фильмы Балабанова как антинациональную клевету и/или порнографию, если бы посмотрели их. В памяти народной остался набор цитат из «Брата» и «Брата-2», раскрывающий грани русского шовинизма — про гнид, про кирдык и, конечно же, про Севастополь (фраза, ставшая девизом прошлой весны), — но никто не вспоминает афоризм из «Жмурок», превосходно выразивший состояние дел в России сейчас и навсегда: «Какие-то все глупые здесь. Место, видимо, такое».

Комментарии
Комментарии