Хранить благоразумное молчание: как на Западе отреагировали на смерть Сталина
В издательстве «Альпина нон-фикшн» вышла книга «Смерть Сталина» австралийского историка Шейлы Фицпатрик.
Шейла Фицпатрик — одна из ведущих мировых специалистов по советской истории, профессор Сиднейского университета. Она автор множества работ о советском обществе, в том числе книг «Повседневный сталинизм: социальная история Советской России в 30-е годы. Город» и «Кратчайшая история Советского Союза».
В своей новой книге Шейла Фицпатрик подробно пишет о смерти Иосифа Сталина и рассказывает, какую реакцию вызвала кончина советского лидера внутри СССР и за рубежом. Историк последовательно восстанавливает события марта 1953 года: агонию Сталина, борьбу за власть в его ближайшем окружении и первые шаги к развенчанию культа личности «вождя народов». Она размышляет, какие возможности открылись после этого перед СССР и какие из них оказались безвозвратно упущенными.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок о том, какую реакцию вызвала смерть Сталина за рубежом.
Не вступать в прямую конфронтацию
Стремясь соответствовать настрою времени, Эйзенхауэр на своей инаугурации в январе 1953 года заявил: «Силы добра и зла сплочены, вооружены и противостоят друг другу так, как никогда прежде в истории. Свобода противостоит рабству, свет — тьме». Своим государственным секретарём он назначил Джона Фостера Даллеса, одного из самых ярых антикоммунистов на политической арене США. Как христианин и капиталист, Даллес всегда ненавидел большевизм. Но когда СССР обрёл статус сверхдержавы, он стал воспринимать его в почти экзистенциальном свете — не просто как «вызов нашей цивилизации», но как «явление, которое случается лишь раз в столетия», сравнимое с «угрозой, которую ислам представлял для христианства в X веке». Даллес ненавидел большевизм куда сильнее, чем нацизм, хотя, учитывая его симпатии к гитлеровскому антибольшевизму, планка тут была невысока. В статье, опубликованной в 1952 году в журнале Life и ставшей внешнеполитическим кредо республиканцев в ходе президентской кампании, он выступил за «политику решимости» в отношении Советского Союза, которая предполагала «массированное возмездие» в случае любой его территориальной экспансии.
Но одно дело — стратегические замыслы и совсем другое — практическая реакция на смерть Сталина. И Джон Фостер Даллес, и его брат Аллен, возглавлявший ЦРУ, предпочитали не вступать в прямую конфронтацию с Москвой, а ослаблять СССР, создавая ему проблемы в странах-сателлитах и дестабилизируя просоветские режимы. Так, за день до смерти Сталина Совет национальной безопасности США обсуждал планы по свержению иранского лидера Мохаммеда Мосаддыка, которого считали советской марионеткой, — и вплоть до его смещения в августе этот вопрос живо занимал и американцев, и британцев.
Джон Фостер Даллес
Ответить сейчас или выждать?
В такой суматохе было трудно сосредоточиться на Советском Союзе, невзирая на то, что отдавать приоритет этой теме могло бы показаться логичным. Стоит ли США выступать с каким-либо публичным заявлением по поводу смерти Сталина?
Государственный департамент порекомендовал сохранять «благоразумное молчание, пока мы не разберёмся в фактах и не соберёмся с мыслями». В ходе последовавшего обсуждения одни считали смерть Сталина прекрасным поводом для «агрессивного ответа», другие же опасались, что это будет выглядеть бестактно: как заметил Джон Фостер Даллес, для советского режима это, в конце концов, «семейные похороны», и с любой смелой инициативой лучше повременить, пока «тело не будет предано земле, а скорбящие не разойдутся по домам, чтобы ознакомиться с завещанием».
При всей своей воинственности по отношению к СССР Даллес не помышлял о прямом военном вмешательстве и уж тем более о превентивном ядерном ударе. Впрочем, ни тот ни другой вариант никогда не получил бы одобрения Эйзенхауэра, который по собственному опыту знал, что война — наихудший из возможных исходов. Даллес задумал нечто иное: активизировать тайные операции в странах соцлагеря и развернуть пропагандистское наступление — «выиграть третью мировую войну, не начиная её».
Шанс для перезагрузки
Возможно, не будь с ним рядом Джона Фостера Даллеса, Эйзенхауэр охотнее откликнулся бы на инициативы нового советского руководства; но, с другой стороны, он сам назначил Даллеса на этот пост и прекрасно знал, с кем повёлся. Когда Эйзенхауэр спросил Даллеса, не свидетельствует ли речь Маленкова на похоронах о стремлении путём переговоров положить конец холодной войне (как, впрочем, и «горячей» войне в Корее), тот заверил его в обратном: всё это лишь дымовая завеса, призванная сбить Запад с толку.
Однако Эйзенхауэра это убедило не до конца; в глубине души он хотел стать президентом-миротворцем, положившим конец гонке вооружений, и видел в смерти Сталина возможность для перезагрузки. Эммет Хьюз, его друг и советник, посетивший Москву в начале 1954 года, в частной беседе сообщил Эйзенхауэру: «Если Советский Союз политически и психологически готов к большой агрессивной войне, то мы живем в XVI веке, а я — Мартин Лютер»; Эйзенхауэр ответил: «Я давно придерживаюсь того же мнения».
Именно такие соображения заставили его произнести 16 апреля 1953 года свою знаменитую речь о «шансе на мир». В ней он давал понять, что открыт для предложений со стороны СССР, и одновременно намекал, что инициатива должна исходить от нового советского руководства, у которого появился «бесценный шанс… помочь изменить ход истории». Неясно, воспользуется ли оно этой возможностью, но американцы «будут приветствовать любой искренний шаг к миру».
В частности, США готовы приступить к «следующей большой задаче» — обсуждению под эгидой ООН вопросов разоружения и ограничения вооружений.
Дуайт Д. Эйзенхауэр
Неожиданный сторонник
У идеи воспользоваться «шансом на мир», который представился со смертью Сталина, появился неожиданный сторонник — премьер-министр Великобритании консерватор Уинстон Черчилль, вернувшийся на свою должность в октябре 1951 года после поражения на выборах в июле 1945-го. Черчилля связывала с Советским Союзом долгая и противоречивая история: в Гражданскую войну 1918–1920-х годов он был ярым сторонником Белого движения, но во время Второй мировой образовал с Рузвельтом и Сталиным на удивление успешный, даже дружественный триумвират.
В 1946 году именно Черчилль первым заговорил о железном занавесе, разделившем Европу на Восток и Запад, и эти слова стали одной из ключевых формул холодной войны. Но в 1953-м, интуитивно почувствовав, что смерть Сталина сделала возможными перемены, Черчилль приложил все усилия, чтобы пробить брешь в этом самом железном занавесе.
Однако экспертное сообщество сохраняло скептицизм, а Британия была уже не в том положении, чтобы брать на себя инициативу. Весь 1953 год Черчилль убеждал американцев согласиться на встречу на высшем уровне с новым советским руководством, но всё было тщетно.
Эйзенхауэровский «шанс на мир» не сработал не только из-за активного противодействия Джона Фостера Даллеса, но и из-за нерешительности самого президента. На первом после этой речи заседании кабинета Эйзенхауэр отсутствовал — он играл в гольф в Атланте, и вытекавшие из неё шаги даже не обсуждались. В СССР полный текст речи опубликовали в газете «Правда» — что само по себе было чрезвычайно позитивным сигналом, — однако раскритиковали её за отсутствие конкретики, как и за то, что США поощряют инакомыслие в Восточной Европе.
Глава ЦРУ Аллен Даллес с некоторым удивлением отметил и это, и ряд последующих жестов со стороны Маленкова (в Вашингтоне было принято считать, что Маленков — один из самых ортодоксальных сталинистов в новом руководстве, тогда как Молотов, возможно, больше открыт для новых идей). Американские советологи упорно ошибались в своих оценках Маленкова: после того как он возглавил советское правительство, они утверждали, что следующая его цель — установить личную диктатуру; во внешней же политике он тем временем будет «вести осторожную игру».
В действительности, как отмечал сам Эйзенхауэр в своих мемуарах, Маленков «развернул мирное наступление гораздо раньше, чем кто-либо ожидал», и его «очевидная цель состояла в том, чтобы избежать мировой войны… и замедлить перевооружение США и Запада». А ведь именно этого, по сути, хотел и сам Эйзенхауэр.
Подпишитесь на «Рамблер» в Max! Будем на связи вопреки блокировкам и сбоям.
Чем полезен начальник-хам: читаем отрывок из книги «Счастливый понедельник»