Ещё

Стефан Стефенсен, GusGus: «Стереотипов об Исландии я никогда не понимал» 

GusGus еще во второй половине 90-х стала одним из самых заметных игроков на исландской сцене и до сих пор способна удивить неожиданными переменами курса. Вскоре группа снова появится в России с мини-туром. Столичные концерты пройдут 13 марта в московском клубе Milk и 17 марта в питерском А2. Интервью корреспондента РБК daily МАКСА ХАГЕНА со СТЕФАНОМ СТЕФЕНСЕНОМ (a. k. a President Bongo) состоялось со второй попытки. Снежный шторм над Рейкьявиком сначала заставил его то спасать из сугробов авто солиста GusGus Даниэля Агуста, то прикручивать покрепче собственную лодку к причалу. Судя по беседе, природные катаклизмы исландским электронщиком воспринимаются в порядке вещей, равно как и происходящее в музыке GusGus и маленького острова в Северной Атлантике в целом.
— Как погода сегодня?
— Неплохо. Вроде еще никто не пострадал. Отсиживаюсь в студии. (Смеется.)
— Как выглядит студия GusGus изнутри?
— У нас их две. Я сейчас в собственной студии. Выглядит как обычный дом, только инструментов много.
— С последними своими альбомами GusGus будто решила превратиться в серьезных электронщиков. Почему из электро-попа вы двинулись в сторону более минималистичных и атмосферных хаус-вещей?
— Вообще-то на свою музыку мы всегда смотрели очень даже серьезно. Направление сменилось само собой, мы не сидели в студии, пытаясь что-то специально выдумать. Просто сочиняется вещь, а потом оказывается, что она всем нравится — каких-то звуков больше, каких-то меньше. Но никакими мозговыми штурмами здесь уж точно не пахло.
— На альбоме «24/7» и особенно последнем Arabian Horse вы как, сознательно решили бросить все эти заигрывания с широкой публикой, да еще перешли на немецкий лейбл Kompakt — а он занимается довольно специфическими электронными проектами…
— Самым специфическим у GusGus я до сих пор считаю первый альбом Polydistortion. Потом мы старались экспериментировать со стилями и эмоциями, которые можно из них извлечь. С «24/7» тоже был эксперимент — мы попробовали записать новые песни только с «живым» набором инструментов, как если бы мы их сочиняли на ходу прямо на сцене. Записывался он, конечно, в студии, но живьем. Если можно так сказать, вы слышите «концертный» альбом, все, что на нем играется, делается здесь и сейчас. Kompakt вообще долгое время был нашим любимым лейблом. Так что оказаться в списке его артистов для нас было ступенью едва ли не более важной, чем попадание в чарты.
— Ваш концерт прошлой осенью в Петербурге напоминал хорошую практическую шутку. На вас пришло множество гламурных девушек и их друзей, явно полюбивших GusGus за песню Ladyshave или ваши выступления в начале 2000-х, а им поднесли глубокую северную электронику из Arabian Horse…
— Ничего, если им GusGus нравится, то пусть слушают. (Смеется.)
— В этот раз вы солистку Урдур Хаконардоттир привезете? Как раз она очень даже неплохо смотрится как сценическое лицо группы, а в прошлый раз ее пришлось слушать заочно…
— Дело в том, что у нее полно своих параллельных обязанностей, которые с нашим туром не совпадают. А треки с ней выкидывать из сета не хочется, они нам самим нравятся. Так и приходится использовать сэмплы, пусть она хоть как-то будет с нами, если уж техника позволяет.
— Судя по концертам, которые я видел, у вас довольно гибкий подход к использованию оборудования. Модульный синтезатор на концерте в зале Harpa в Рейкьявике меня впечатлил…
— Это домашний концерт, здесь себе такое можно позволить. В туре, естественно, предпочитаешь передвигаться налегке. Так что все эти звуки загоняются в сэмплеры. Но без ущерба для музыки.
— Кто с чем работает на сцене и как вы со всеми звуками и оборудованием разбираетесь?
— У нас не такой уж сложный набор, как может показаться. Но аранжировки строятся на ходу из готовых звуков, и тебе постоянно нужно крутить ручки и включать отдельные партии, ты постоянно занят. Например, мне приходится возиться с живым микшированием того, что заранее забито в наши сэмплеры. Я вообще предпочитаю быть на заднем плане.
— Кстати, как случилось, что President Bongo из видного и блесткого персонажа в какой-то момент решил стать этаким викингом от электроники — простым дядькой с бородой, в майке и укрывающимся теперь за сэмплерами?
— Ой, ничего особенного! У меня никогда не было амбиций становиться фронт­меном. Когда нужно было, я выходил к микрофону — и здесь тебе, естественно, надо хорошо смотреться. Но мое истинное место как раз за инструментами — мне там элементарно комфортнее. Борода… Я всегда старался выглядеть как можно лучше! Викинг! Ну вы скажете! (Смеется.)
— Один из моих друзей считает, что вы просто с наркотиками завязали…
— Да я ими как-то особенно и не увлекался. У меня вообще ощущение, что в мою поп-эру я был гораздо более трезвым, чем сейчас. (Смеется.)
— Как вы думаете, почему сейчас из Исландии не слышно настолько же громких имен, какими стали GusGus, Бьорк, Mum и Sigur Ros?
— Есть новая группа, которая называется Of Monsters and Men. Думаю, что, если все сложится, в ближайшие годы они станут ничуть не меньшим явлением, чем Бьорк. Возможно, в России они еще не так известны, но в Исландии и Скандинавии их уже высоко оценивают. Кстати, насколько я знаю, у разных исландских групп только в марте забито около 400 концертов по разным странам. Для страны с населением в триста тысяч человек не так уж и плохо. Возможно, артисты, о которых вы говорите, стали уже слишком известными и затмевают все остальное.
— Вы видите какие-то конкретные причины, спровоцировавшие в конце 90-х такое мощное «исландское вторжение»?
— Ох, никто этого не знает, даже у нас. Хорошая музыка совпала с местом, временем и вниманием правильных людей. Стечение обстоятельств, наверное. Хотя, может, не так уж все и случайно — в Исландии много хороших музыкантов. И они не испытывали такого сильного влияния американской или английской музыки и часто двигались в каком-то своем направлении. Индивидуальность и амбиции тоже нельзя списывать со счетов. Это довольно специфический момент, когда ты, артист из маленькой страны, пытаешься доказать всему миру, что чего-то стоишь. Наверное, все началось еще в 80-х, когда все узнали Sugarcubes, так что у Бьорк уже была некоторая история за плечами — и все так и потянулось.
— А вообще, по вашему мнению, существует ли некий исландский дух и стиль или это все стереотипы?
— Не знаю. У нас каждый музыкант просто старается. Да еще все кругом друзья и знакомые. Может, это как-то отражается на музыке. Но вот все эти вещи — холодные ветра, скалы, остров в океане, по которым судят Исландию — такого я никогда не понимал. Может, просто из-за того, что слишком привык. Нет, конечно, окружение и корни влияют, ты никак не можешь отделаться от своей истории или каких-то национальных особенностей — мы же маленькая нация на отшибе от всего мира. И представьте себе, что у тебя в три часа ночи солнце светит или, наоборот, тьма чуть ли не весь день, — а ты посреди всего этого делаешь музыку! Думаю, здесь особых тайн нет.
— Я тут показывал знакомым клип Over, а они и говорят: «Настоящая Исландия!»
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео