Ещё

Константин Худяков: «Решение показывать „другое“ искусство принималось на уровне ЦК КПСС» 

Константин Худяков: «Решение показывать „другое“ искусство принималось на уровне ЦК КПСС»
Фото: АртГид
Оксана Царевская: На первой выставке «Двадцатки» в марте 1978 года вы были зрителем. Помните свои впечатления?
: Я пришел к моему учителю Виталию Скобелеву и другу . Помню: длиннющая очередь, много художников, тесные залы, шпалерная развеска, живопись, которая совершенно вываливалась из канонов соцреализма. Все это страшно удивляло и вдохновляло. Там я открыл для себя Тамару Глытневу, Сергея Симакова…
О. Ц. : К «Двадцатке» вы присоединились в следующем году. Сразу почувствовали себя нонконформистом?
К. Х. : В какой-то мере я им и был… в свободное от работы в Музее Ленина время.
Если серьезно, до Малой Грузинской ни я, ни мои друзья-художники не могли показывать свои работы. Мы таскали их пачками на выставкомы в МОСХ, но нас всегда разворачивали. И мы понимали, что делаем какое-то другое, альтернативное общему советскому мейнстриму, искусство. Появление живописной секции в Горкоме графиков на Малой Грузинской дало шанс многим неофициальным художникам не только показываться и получать зрительский отклик, но и легализоваться как художникам. Появилась возможность продавать свои работы и покупать профессиональные материалы, кисти и краски, которые были доступны только членам творческих союзов.
О. Ц. : История живописной секции при Горкоме графиков началась, по сути, в сентябре 1974 года, со знаменитой «Бульдозерной выставки» в Беляеве, международный резонанс которой сильно испугал власть. Кое-кто считает, что для этого потребовалась целая операция спецслужб.
К. Х. : Как я понимаю, властями тогда руководила простая логика: если процесс нельзя остановить, его надо возглавить. Сразу после «Бульдозерной» стараниями и других энтузиастов состоялась бесцензурная выставка в Измайлово http://artguide.com/posts/730, потом был павильон «Пчеловодство» и «ДК» на ВДНХ. Решение показывать или не показывать «другое» искусство, насколько мне известно, принималось на уровне . Попытка передать неофициальных художников под крыло МОСХа провалилась, поскольку московскому союзу не нужна была эта головная боль, и он нашел какие-то убедительные аргументы. Поэтому в 1976 году была создана альтернатива московскому союзу — живописная секция при Объединенном профсоюзном комитете художников-графиков, в котором, кстати, уже состояли некоторые московские нонконформисты.
{gallery#292}
О. Ц. : Но как ни странно, дальнейшая жизнь живописной секции Горкома графиков проходила уже без деятельного участия тех людей, благодаря которым она и появилась?
К. Х. : Кто-то считал Горком придатком КГБ, где художники пошли на сговор с властями. А потом многие из них эмигрировали. Но я помню на выставках в Горкоме работы Кабакова, Булатова, Янкилевского, Штейнберга, Зверева, Плавинского, Шварцмана, Немухина. У последнего, кстати, был собственный кураторский проект «Объект», в котором мне довелось тоже участвовать.
О. Ц. : Насколько сильно чувствовалась цензура на Малой Грузинской? Из книги «Малая Грузинская, 28. Живописная секция Московского объединения художников-графиков. 1976–1988» я знаю, что вашу работу «Вишня 45-го» не допустили до выставки «Двадцатки» из-за того, что воинская медаль была изображена в стакане с водкой.
К. Х. : Эпизод с «Вишней», действительно, был и неприятным, и смешным. Но тогда удалось договориться, и мне пришлось закрасить медаль гуашью. Но вообще на протяжении всей истории «Двадцатки» цензура чувствовалась. Мы развешивали работы, из Управления культуры приходили две неулыбчивые дамы и указывали, какие картины нужно снять. Мы, конечно, начинали торговаться, но не всегда получалось. Они регулярно издевались над Симаковым, запрещали работы Линицкого за религиозную пропаганду. Помню, сняли работу . Прекрасный портрет водителя троллейбуса — со спины, через зеркало заднего вида, в котором виднелись только его глаза. Кому-то примерещилось, что эти глаза похожи на брежневские. А дальше вопросы звучали как приговор — что человек с «такими» глазами делает за рулем «такого» обшарпанного троллейбуса, и куда едет этот троллейбус? Все это сейчас кажется веселым абсурдом, но тогда было не до смеха.
{gallery#293}
О. Ц. : Когда выставочный голод неофициальных художников был утолен, пришла слава?
К. Х. : Такое ложное ощущение появилось, каюсь. Ведь выставки, действительно, собирали очень много публики, а наши работы наконец начали продаваться. Даже государство приобрело несколько десятков картин на одной из горкомовских выставок с легкой руки , которая заехала с какой-то чиновницей из  посмотреть на нонконформистов. В Горкоме часто бывали дипломаты из ФРГ, Австрии, Греции, Турции. Но особенно к нам благоволили сотрудники южноамериканских посольств, а самым страстным коллекционером был посол Колумбии. Он скупал картины десятками, никогда не торговался, а когда настало время покидать СССР, он погрузил всех живописцев Горкома с женами и любовницами на теплоход «Максим Горький» и сутки поил шампанским.
О. Ц. : При неизменном успехе, сопутствовавшем каждой «Двадцатке» и другим выставкам на Малой Грузинской, художественный истеблишмент вас не признавал. В МОСХ не принимали, зато в прессе ругали высоким штилем: «трясина психопатических извращений», «вторичность и подражательность», «эстетизация пошлости», «салонное искусство, рассчитанное на эстетическое невежество». Как вы это принимали?
К. Х. : Я помню эту статью в «Советской культуре» в 1979 году. И помню нашу реакцию. Мы собрались у Игоря Снегура в мастерской, выпивали, ругали критиков, вынашивали планы дуэли, а потом взяли какую-то критическую записку Виссариона Белинского, адаптировали под нашу ситуацию и отправили в ЦК КПСС. Ответа, правда, не дождались.
Но если начистоту, то и я, и многие мои друзья в Горкоме, конечно, отдавали себе отчет, что в чем-то критиковавшие нас искусствоведы были правы. Советские граждане, как и сами художники, были воспитаны одной системой. В ней не было места Малевичу, Кандинскому, Поповой, Шагалу, Фальку, Гончаровой, Лентулову, Альтману, Куприну. Даже Петрова-Водкина вытащили из музейных запасников только в 70-х. Что говорить о художниках загнивающего Запада. Мы были вырваны из мирового культурного контекста. Мы залистывали до дыр редкие иностранные каталоги и альбомы, которые знакомые знакомых привозили из зарубежных командировок, прорывались по большому блату в запасники ленинградских музеев. Неудивительно, что критики, которым были доступны закрытые фонды библиотек, находили в работах художников Малой Грузинской цитаты из Магритта, Дали и Де Кирико, чувствовали влияние поп-арта или гиперреализма.
Виталий Скобелев. Воспоминания о Судаке. 1984. Холст, масло. Коллекция Центра современного искусства МАРС
О. Ц. : На излете горкомовской вольницы в 1988 году состоялся первый и последний в России аукцион Sotheby’s. Говорят, что художественный мир Москвы тогда поделился на две части — одни там участвовали, другие завидовали. Это так?
К. Х. : Действительно, ни один из художников «Двадцатки» туда не попал. Наверное, и зависть была. Но главное, во всех нас присутствовала какая-то пьяная уверенность, что это только начало. Что грядут большие перемены, что настают новые свободные времена, что Sotheby’s этот не последний и уж в следующем году мы точно туда попадем и побьем рекорд .
О. Ц. : Но на следующий год аукцион не случился. Зато появилась первая в России коммерческая галерея МАРС, среди отцов-основателей которой — вы и другие художники из «Двадцатки». Решили не ждать милости от Sotheby’s?
К. Х. : Это была идея Игоря Снегура, тоже участника «Двадцатки». Мы собрались все вместе — Снегур, я, Миронов, Шаров, Рукавишников-младший — написали концепцию галереи, сбросились работами, взяли 700 тысяч в кредит у  и нашли помещение — бывшую библиотеку в Филях. Накупили оборудования, сделали дорогущий ремонт. К нам присоединились деловые ребята с опытом больших проектов на телевидении и в театре… Тогда как-то все совпало — энергия времени и энергия людей.
О. Ц. : Рекорд Брускина удалось побить «на МАРСе»?
К. Х. : Скажем так — был большой успех, несколько лет галерея жила припеваючи. В трех залах шли выставки нон-стоп, было всегда много публики, которая в те голодные годы ценила наши хлебосольные и пьяные вернисажи. Но главное, мы пригласили хороших искусствоведов, которые отправились в тур по СССР в поисках талантливых авторов. Что-то закупали на месте, кого-то вытаскивали в Москву живьем. Многих художников мы открыли, например, Колкутина, Сангалова, Рыбакова, Новикова, Плесовских.
Сергей Симаков. Суд Париса. Зима. 1977. Холст, масло. Коллекция Центра современного искусства МАРС
О. Ц. : Соратников по Горкому не забывали?
К. Х. : Кого-то, конечно, из художников «Двадцатки» мы приглашали. Но все же мы старались вести взвешенную художественную политику. У нас был совет, но правил отбором наш главный искусствовед Константин Акинша. И мы его слушались.
О. Ц. : В этом юбилейном году Творческий союз художников России, правопреемник живописной секции Горкома графиков, планирует большую выставку, посвященную «Двадцатке». Почему именно сейчас это для вас важно?
К. Х. : «Двадцатка» оказалась самым устойчивым выставочным форматом на Малой Грузинской. Но это не была группа, объединенная какой-то философией или общим лидером или учителем. Идея Игоря Снегура, который вместе с Корюном Нагапетяном придумал этот формат, сводилась к тому, чтобы регулярно показывать авторов, которые олицетворяли бы разные направления московской художественной школы. За десять лет через выставки «Двадцатки» прошли 35 авторов. В их числе много прекрасных художников, цельных, глубоких, некоторые из них известны и востребованы сейчас, другие, к сожалению, незаслуженно забыты. Эти выставки были зеркалом времени, наполненного смутным предчувствием глобальных перемен, наверное, поэтому они были настолько популярны. Я думаю, что сегодня найдется очень много тех, кто в 70–80-х годах мерз в очередях на Малой Грузинской, и они снова захотят увидеть то «другое» искусство.
Видео дня. Почему на старых фото люди не улыбались
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео