Ещё

Художник Отто Новиков: Мне хотелось бы реализовать замысел Господа 

Художник Отто Новиков: Мне хотелось бы реализовать замысел Господа
Фото: ИД "Собеседник"
Художник Отто Новиков рассказал Sobesednik.ru о военном детстве, творческих поисках и главной цели в своей жизни.
С 27 мая по 17 июня в храме святой мученицы Татианы на Большой Никитской улице проходит выставка монументальных работ и живописи Отто Новикова. Если вам кажется, что вы не знакомы с творчеством этого художника, то не торопитесь с выводами: его мозаичные образа́, иконы и настенные росписи вы могли видеть в десятках российских храмах. В Москве работы Новикова украшают, например, храм в Рогожской слободе, храм Успения Пресвятой Богородицы на Успенском Вражке, храм Апостола Иакова Зеведеева в Казённой Слободе.
Отто Новиков также создал несколько светских художественных объектов, в том числе росписи на стенах Московского издательско-полиграфического колледжа имени Ивана Фёдорова и детскую площадку с фигурами драконов и динозавров на Преображенке. «Ну что, пойдём на динозавров гулять?» — говорят своим детям местные жители.
В середине 70-х годов Новиков открыл стиль в живописи, который он назвал полиморфизмом. Этот стиль, вобравший в себя некоторые черты иконописи и экспериментальной живописи XX века, предполагает совмещение разных художественных образов на одном полотне. В этой манере Отто Семёнович исполнил картины, посвящённые жизни и творчеству , , Гомеру и другим важным историческим фигурам.
Новиков и его ученица готовятся к открытию выставки
Корреспондент нашего портала, который встретился с художником за день до открытия выставки, спросил, почему он не создал автопортрет в стиле полиморфизма. «Пока я себя не очень хорошо знаю», — ответил Отто Семёнович. Люди, которые очень хорошо знают художника, говорят о нём как о добром, талантливом и скромном человеке. Sobesednik.ru расспросил художника-монументалиста и иконописца о его жизни и работе:
— Когда Вы впервые поняли, что хотите быть художником?
— Это было с самого детства. Как и все дети, я рисовал задолго до того, как начал читать и писать. Но рисовать не на чем было… Моё детство проходило в военные годы. Когда мне было 2,5 года, нашу деревню [село Круглое в Белгородской области — прим. Sobesednik.ru] оккупировали немцы. Гарнизон оставили мадьярский. Нам повезло, венгры не зверствовали, они нормально относились к людям. Может быть, это из-за того, что среди них было много . Мой отец был коммунистом, работал в райисполкоме. Один из венгров увидел фотографию моего отца и понял, что тот из начальства. «Коммуништ?» — спросил он маму. Она, естественно, испугалась, но он успокоил: «Не бойся, я тоже коммуништ».
Немцы выселили нас из дома, мы жили у бабушки с дедушкой. А наш дом отдали офицеру. Я помню, как нас выселяли. Мать не отдавала им железную кровать. Я закричал, а немец, как мне тогда показалось, наставил на меня пистолет и сказал: «Не кричь!» Я, естественно, замолк и говорю: «Мама, отдай; папа придёт с войны и купит нам три таких кровати».
Помню, осенью в закустаренных оврагах скрывался наш солдат, который остался в тылу в результате окружения. Он иногда выходил помочь женщинам — покосить и так далее. Однажды я увидел, что его ведут под конвоем. Его арестовали и, возможно, расстреляли, а может быть, отправили в концлагерь. Каратели (не немцы или мадьяры, но, конечно, по их попустительству) расстреляли у нас одну семью, найдя у них канистру с бензином или керосином, объявив их поджигателями. Я видел, как горел их дом. Меня мать вывела и показала. Когда немцы спешно отступали, опасаясь окружения, они сожгли нашу деревянную церковь и клуб, потому что там были склады с продовольствием и инвентарём. Сожгли, чтобы это никому не досталось.
— Почему мама показала Вам, как горит изба?
— Чтобы запомнил это время.
— И чтобы отомстили?
— Нет, просто чтобы знал… Я помню, как пришёл отец с войны. Он пришёл без руки и с тремя осколками в голове. Он прожил до 1971 года. Ранили его во время освобождения Ленинграда от блокады. Он в блокаде не был сам, а воевал на Волховском фронте.
— На чём Вы ребёнком рисовали?
— Только на газетах. Даже когда пошли в школу, достать нелинованную бумагу было невозможно.
В школу я пошёл сам. Мне было шесть лет, а брали только с семи и восьми. Некоторые в селе утаивали годы: если ребёнок рождался в 1939 году, его записывали 1940 годом, чтобы он попозже уходил в армию. Вместе с моей мамой рожала учительница, она своего сына записала 40-м годом, а моя мать как меня родила, так и записала — 17-м декабря 1939 года. Мне исполнилось семь лет, когда я уже учился. Со мной учились дети на два, на три и даже на пять лет старше, потому что некоторые пропустили учёбу: во время оккупации школа не работала. Я был со старшими до конца десятилетки. В моём селе была только семилетняя школа. Десятилетняя школа была за 10 километров от дома. Там я и учился три года.
А храм у нас сохранился только за семь километров от дома. Этот храм был расписан родным братом моей бабушки — Сапрыкиным Маркианом. Его отец Григорий Сапрыкин был первым в нашем роду иконописцем. Я знал, что они художники (в доме были их иконы, портреты моих родителей, написанные дедушкой Маркианом к их свадьбе) и что у меня есть способности. Но в нашем селе не было ни одного художника, который мог бы учить. Студии тоже не было. В студию я впервые попал, когда поступил в университет в Воронеже [Воронежский государственный университет — прим. Sobesednik.ru]. Там я начал заниматься в изостудии Клуба студентов. У нас был прекрасный учитель — Аркадий Павлович Васильев, до войны он преподавал в художественном техникуме. Вот он и возглавил студию. В этой студии он воспитал несколько профессиональных художников.
Фрагмент картины «Искушение Христа»
— А как Вас занесло на биологический факультет воронежского вуза?
— Я не был готов поступать в художественную школу или техникум. Не было подготовки. После университета я мог поступить, но нельзя было, потому что я должен был отработать три года. А через два года я уже женился, и стало не до учёбы. По окончании университета я переехал по распределению в Саратов. Там прекрасное училище. К ученикам саратовского училища я ходил на вечерний рисунок обнажённой натуры, ходил с ними на этюды, я даже помогал делать им дипломы.
— Вы решили профессионально заниматься живописью, хотя у Вас не было художественного образования?
— Я учился у прекрасного художника. Это было, по сути дела, частным образованием. Кода я ему сказал, что хочу поступать в художественный, он мне запретил, сказал: «Зачем тебе чужая эклектика? Ты уже художник». Но мне трудно было попадать на выставки. Когда я туда приходил, меня спрашивали: «Член Союза художников? Нет? Тогда идите и выставляйтесь с самодеятельными художниками».
Я принимал участие во Всесоюзной самодеятельной выставке в 1961 году, ещё учась в университете. В Саратове тоже участвовал на всесоюзных и на областных выставках. В Москву я переехал в 1983 году. Там я уже вступил в Международную федерацию художников, которая была альтернативой нашему официальному Союзу художников.
— Всё это время Вы зарабатывали на жизнь художественной работой?
— В Саратове я зарабатывал, работая в НИИ [Научно-исследовательский институт сельского хозяйства Юго-Востока — прим. Sobesednik.ru]. А с 1977 года я уже стал зарабатывать как художник: делал оформления сцен (задники для домов культуры), росписи в городских и сельских клубах, в школах и детских садах. Технику мозаики я освоил, работая вместе с московским художником-монументалистом Александровым К. К. Кстати, смальтовые мозаики у нас в Саратове никто не делал. Меня там приняли в Художественный фонд, потому что я этой техникой владел.
До переезда в Москву я сделал шесть мозаик в Уральской и Ульяновской областях, две — в Саратове. Когда переехал сюда, сделал два витража — тоже для Саратова, — четыре росписи в полиграфическом колледже, исполнял мозаики. С 1995 года пошли у меня авторские работы в храмах. Последняя, двадцать четвертая моя мозаика, была смонтирована в прошлом году. Так и зарабатываю на жизнь — монументальными работами.
С 1987 по 1991 год мне было легко жить. Монументальных заказов было мало, они исчезли вместе с Союзом. Но у меня была постоянная выставка в кафе-ресторане на Таганке «Сказка», где иностранцы купили около 100 моих работ за четыре года. Я не знал нужды совершенно. А с 1991 года перестали покупать.
— «Сказку» закрыли?
— Нет, «Сказка» работала, но начался развал СССР и всего уклада советской жизни. Нас сразу перестали покупать, интерес к русскому искусству пропал. Мы были опущены ниже плинтуса — и в образовании, и в науке, и в промышленности. У нас был, так сказать, пожар, а на пожаре никто не покупает, только грабят.
— Что повлияло на создание полиморфизма? Откуда родился такой стиль?
— Я увидел фотографию из Эквадора, где была изображена скульптура с тремя совмещёнными лицами. Эту скульптуру создали ещё до испанской колонизации. Совмещал лица и Пикассо. У них я и позаимствовал идею. Но до меня никто не использовал это как стиль.
— Кажется, что в этом стиле есть что-то от иконописи.
— Да, конечно, это связано с иконописью.
— Вы ещё не были воцерковлённым человеком, когда придумали полиморфизм?
— Не был. Воцерковлённым я стал в 1984 году, когда переехал в Москву. Я ходил по храмам, смотрел иконы и росписи. Однажды в храме Пимена Великого на Новослободской служили отец Владимир (Диваков), который заведует сейчас канцелярией патриархии, отец Василий и отец Димитрий, ныне покойный. И на этой службе мне всё вдруг стало ясно. У меня потекли слёзы. Я понял, что такое православие, что вообще произошло на Руси с [19] 17 года. Всё стало ясно. Я стал верующим. Я сразу стал ходить в церковь, причащаться. И вскоре мне заказали первую аналойную икону — для храма во имя Никиты Мученика в подмосковном селе Строкино. Потом заказали сразу семь икон для домовой церкви в Молдавии.
— У Вас не было такого перелома, какой был у Толстого, который сначала писал художественную прозу, а потом уверовал и начал только книги на религиозные темы писать, считая художественные тексты игрушками? Вы отказались от светской живописи?
— Нет, я отказался только от полиморфизма. И то временно, пока не прошла эйфория прозелитизма. Дело в том, что ещё в Средние века была попытка изображать вот таким совмещённым образом Троицу. Три совмещённых лика. Я не видел его, но читал об этом. В 1974 году я независимо от этого создал три таких лица и тоже назвал их Троицей. Но потом я эту картину уничтожил, потому что такое изображение было запрещено.
— Потому что это богохульство?
— Не богохульство, но это не канонично. Триединство не может быть так изображено. Вот как изобразил  — так было принято. Их три, они едины в любви. И это не Бог Отец, не Бог Сын, не Бог Святой Дух, а их символы. Три ангела. Мы знаем только Христа, а каковы Бог Отец и Святой Дух, мы не видим и, может быть, никогда не увидим. Христа мы в православии считаем образом Бога Отца и Духа Святого.
Фрагмент картины «Певица Любовь Елизарова», на которой изображена жена художника // Фото: Отто Новиков
— Вы заходите в московские храмы, где есть Ваши работы?
— Конечно.
— А бывает так, что Ваши работы оказываются в плохом состоянии?
— Такого не было. Все иконы, которые я писал, в порядке. На Пятницком кладбище до сих пребывает икона митрополита Филарета Дроздова. Её мне заказали двадцать с лишним лет назад. Она находится на месте, где захоронена мать святителя. Это прапращур нашего , который ведёт много лет телепередачу «В мире животных».
Произошло там однажды чудо. Отцу Н. Н. Дроздова (они с семьёй жили в бараке на территории кладбища, отец был видным учёным и по брони не был на войне) во сне явился святитель Филарет и сказал, что нужно перезахоронить матушку его. Явился первый раз, и Дроздов не придал этому значения. А после второго явления он посоветовался со священником, и тот сказал: «Ты с этим не шути». Дроздов обратился в патриархию, там подняли документы и выяснилось, что когда к храму пристраивали трапезную и колокольню, «наехали» фундаментом на захоронение. Мать митрополита была перезахоронена. Отец Дроздова был неверующим в то время. Николай Николаевич сейчас постепенно становится верующим, хотя всё ещё верит в эволюцию.
А я был в отпадении. Меня мать водила причащаться ещё в первом классе. До семи лет я причащался. А потом в школе сказали, что Бога нет. А раз в школе сказали, значит, так оно и есть… Во время коллективизации нашу церковь закрыли, а в 1943 году её сожгли немцы.
— Почему Вы ведёте иконописную студию?
— Я веду студию с 1985 года. Во-первых, раз я сам посещал студию и меня учили, то и я решил с детьми заниматься. Во-вторых, человеку, который ведёт студию, в ЖЕКе или ДЕЗе могли выделить помещение, в котором можно было заниматься с учениками и которое можно было использовать как мастерскую. Я приехал в Москву и поселился в 13-метровой комнате с семьёй из трёх человек. Для художника это маловато, чтобы там заниматься и хранить свои работы. Поэтому я открыл студию.
Вначале это была обычная студия, как и тысячи других по Москве и Союзу, а с 1991 года по просьбе ребят, которые видели, что я пишу иконы, мы стали осваивать иконопись. С 1992 года мы уже выставляли детские опыты в этом благом деле не только в храмах, но и в ЦДРИ, ЦДХ, Манеже Петербурга и других значительных залах. Возможно, наша студия была первой в этом деле. Я вёл её до 2000 года, когда у меня отобрали помещение. Поменялась власть, художникам и детям перестали давать помещения для творческого развития. Я перевёл студию сюда, в Татьянинский храм, и несколько лет вёл её здесь. Но для детской студии места маловато, в итоге остались только взрослые. Лет уже, наверное, 10 я веду взрослую студию. Мы делаем общее дело, и это хорошо.
Новиков с дочерью (крайняя слева) и ученицами его студии // Фото:
— Как Вы формулируете для себя Вашу глобальную цель как художника?
— Некоторые художники говорят, что глобальная цель — это самореализация. Я так не считаю. Мне хотелось бы реализовать замысел Господа обо мне. Он дал мне какие-то способности, я должен их реализовать. Это как в притче о талантах: хозяин, уезжая, поручил своё имение рабам и дал им таланты. Два раба таланты пустили в дело и приумножили, а третий раб закопал и вернул хозяину. А хозяин говорит: «Раб ленивый и лукавый, не надлежало ли и тебе отдать талант в оборот, чтобы получить прибыль?» Так что таланты надо реализовывать, приумножать. А вообще кредо у меня, как и у всех православных: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли…»
— Данный талант нужно реализовать на пользу других?
— Конечно, так и должно быть.
— Ваши работы какую пользу приносят? Только ли они глаз радуют?
— Если бы только глаз радовали, то я был бы художником-декоратором, делал бы какие-нибудь орнаменты. Или бы, как Матисс, делал танцующие фигуры: два цвета — и всё, достаточно. А здесь другое.
В чём ценность художественного произведения? Его ценность измеряется количеством информации, в него вложенной. Тем, что смотрящий человек может для себя извлечь. Есть несколько уровней: эмоциональный (когда человеку приятно или неприятно смотреть на произведение искусства; когда он обогащается новыми световыми, цветовыми или звуковыми находками), интеллектуальный (когда человек черпает из произведения искусства какие-то знания) и духовный. Этот уровень приближает нас к Богу.
— Ваши работы должны приближать людей к Богу.
— Желательно…
— У Вас есть ощущение, что этой выставкой Вы подводите промежуточные итоги?
— Как сказать… Недавно я вынужден был готовиться к окончанию жизни. Божьей милостью по молитвам Церкви и мастерством медиков я живу больше года после того, как я был приговорён. В ноябре 2016 года меня после неудачной операции выписали, предположив, что я проживу два месяца.
— Рак.
— Да, моя любимая супруга решила, что это маловато для меня. Она вышла через знакомых врачей на профессора Царькова, хирурга с мировым именем, и он оперировал меня. Сейчас уже май 2018 года, и у меня много планов на будущее.
— Что Вам помогает — работать, устраивать выставки, общаться, вот как сейчас, с журналистами?
— Господь помогает. Через людей, разумеется.
Видео дня. Айсберг рухнул на покорявших его альпинистов
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео