Ренат Беккин: "Автору не нужно надувать щеки и пытаться выглядеть умнее своего текста"

В январе этого в издательстве "Спартаковская редакция" отдельным томиком вышла книга Беккина "Дворник писателя Хармса", в виде повести опубликованная в журнале "Новая Юность". Это своего рода литературная мистификация, повествующая не только о поисках главным героем убийц его отца, но и о фрагментах судьбы писателя-обэриута Даниила Хармса, а также о жизни татарской общины в Ленинграде в 1920 — 1930-х годах. Интервью посвящено тому, чего широкая аудитория еще не знала о Хармсе. Ренат, вы производите впечатление интеллектуала и уж точно не исламиста. Но в повести "Дворник писателя Хармса" немало места уделено жизни ленинградских мусульман в сталинский период (главный герой, или так: один из двух главных героев) в период репрессий становится "тайным муллой". Название вашего первого романа «Ислам от монаха Багиры» тоже говорит само за себя. Сфера ваших научных интересов — исламская экономика. Названия ваших научных трудов: "Мусульманский Петербург. Исторический путеводитель. Жизнь мусульман в городе на Неве и в его окрестностях", "Шариат для тебя. Диалоги о мусульманском праве" и т.д. В 2005 году вы стали основателем литературной премии "Исламский прорыв" и, если не ошибаюсь, два или три года были её литературным секретарём. Религия — это ваше всё, подобно тому, как "наше всё", по выражению Аполлона Григорьева — это Пушкин?.. Я не знаю, что вы имеете в виду под исламистом. Поэтому не стану комментировать звучащее нелепо противопоставление интеллектуала и исламиста. Что касается вопроса о вере, то это вопрос личный, я не буду на него отвечать. Хорошо. Обратимся к повести "Дворник…" Что или кого вы больше любите? Любите ли вы больше Даниила Хармса ? Или всех ОБЭРИУтов "чохом"? Или же театр, как любил его Белинский? Хармс — не женщина, чтобы его любить. Мне интересен Хармс как писатель и как человек. Я восхищаюсь им и другими обэриутами. Они смогли быть свободными в несвободном обществе. С творчеством Хармса я впервые познакомился в 1983 году. Тогда в библиотечке журнала "Веселые картинки" была опубликована книжка-малышка «Сказка». Этот рассказ Хармса меня сильно позабавил. Потом в конце 1980-х в доме появилась пластинка Галича, где была песня о Хармсе. Кстати, рассказ под Хармса, написанный Кильдеевым, вдохновлен "Сказкой". В повести "Дворник…" два рассказчика: некий "я" и прадед этого "я" "дворник" Ибрагим Кильдеев (вернее, тот, кто скрывается за образом уборщика улиц и дворов; впрочем, по роду деятельности он и дворник тоже). Дневниковыми глазами Ибрагима читатель вместе с "я" наблюдает за Хармсом. Вы радикальный фанат творчества основателя ОБЭРИУ или просто его умеренный любитель/почитатель? Почему вас заинтересовал именно Хармс? Может быть, только потому, что в его текстах (рассказе и стихах) фигурирует "дворник с чёрными усами" или "курящий трубочку “Дворник Дед Мороз”", а реальный дворник дома 11 по Надеждинской улице Ибрагим Шакиржанов как понятой принял участие в аресте Хармса в 1931 году? Я уже частично ответил на этот вопрос выше. Хармс задумывался как главный герой моей повести. Читатель смотрел бы на писателя глазами дворника Кильдеева. Но Кильдеев не послушался меня и заслонил Хармса. Кстати, реальный дворник Ибрагим так и остался мести двор до конца своей жизни, или тоже попал под каток репрессий? Не знакомы ли вы с его историей? Есть ли у вас какие-то сведения о Шакиржанове? Увы, нет. Недавно литературовед Алексей Дмитренко прислал мне фотографию из домовой книги. Оказалось, что дворника звали Абдрахим, а не Ибрагим. Что с ним случилось, не знаю. В начале повести вы вложили "в творчество" дворника-интеллектуала (знатока французского) абсурдистский рассказ в стиле Хармса (кстати, прекрасно стилизованный под реального Хармса). И Кильдеев даёт своего рода "литературную ответку" на вымышленный вами рассказ Хармса. Оказывается, что "дворник" (а, может, и вы сами) творит не хуже (а, может, круче) знаменитого обэриута. Не могу удержаться от того, чтобы не процитировать другую "дневниковую запись" Ибрагима: "Снился странный сон. Я в Париже. Иду по набережной, а навстречу мне писатель Анатоль Франс, похожий на спившегося Дон Кихота. Я подхожу к нему и бью его по морде. — За что?! — кричит Франс. Я хочу ответить ему и понимаю, что забыл причину. Мне становится неловко, я в смятении бегу и наталкиваюсь на обычного советского мильтона. 80 — Ваши документики, гражданин, — грассируя, как Вертинский, говорит он. Я вглядываюсь в его лицо и понимаю, что это и есть Вертинский. Я бью его по морде. — За что?! — кричит Вертинский. Я хочу ответить ему и понимаю, что забыл причину. Мне становится неловко, я в смятении бегу". Не было ли у вас мысли/желания начать писать тексты "под Хармса"? Известно, что самому Хармсу тоже ошибочно приписывается множество анекдотов, которых он не сочинял. Как, например, и Омару Хайяму приписываются чуть ли не сотни четверостиший (рубаи), в которых он якобы "высказывал свои мысли о жизни, о человеке, о его знании". Дескать, пусть историки литературы спустя десятилетия или столетия разбираются: это сочинил Хармс, Беккин, Кильдеев или… Шакиржанов. Нет, такого намерения у меня не было. Я люблю литературные мистификации, но во всем надо знать меру. Думаю, найдется больше людей, которые хорошо напишут под Хармса, чем тех, кто сочинит увлекательную историю татарского графа Монте-Кристо из Ленинграда, работающего управдомом. Почему Пономарева, одного из трёх убийц отца Ибрагима Кильдеева (и пращура второго героя), вы "убили" не руками самого Ибрагима, хотя он думал на эту тему и специально заманил убийцу в укромное место на кладбище, а руками кладбищенского стража Карима? Потому ли, что главный герой вам симпатичен и вы не хотели пачкать его руки кровью, а Карим — персонаж малопривлекательный, стукач, сотрудничающий с чекистами, поэтому пусть и пачкается дальше? Вопрос со спойлером. Да, мне не хотелось, чтобы мой герой совершил убийство тогда, когда он мог этого избежать. Он колеблется, Аллах приходит ему на помощь. Обратимся снова к кильдеевскому дневнику, ключ к шифру которого находился в Коране, изданном на французском языке. Конкретные даты, которые есть в дневнике, как-то привязаны к событиям в жизни (и "в квартире") Хармса, или это всё художественный вымысел? Например, 1-го июля 1932 года, судя по дневнику, когда состоялась "попойка у Меджнуна [Хармса] со странными личностями" после его первого освобождения из ГПУ и перед новой ссылкой в Курск — это реальное событие с опорой на дату, или художественный вымысел? А другие даты и события, связанные с Хармсом? Да, я старался соотносить даты в дневнике Кильдеева с биографией Хармса. Мой авторский метод — изучить как можно больше источников и литературы об эпохе и людях. Поэтому я прочел в общей сложности более десяти тысяч страниц о Хармсе и его окружении, о повседневной жизни ленинградцев в 1930-е и начале 1940-х, о жилищно-коммунальном хозяйстве, о жизни татар в довоенном Ленинграде и многом другом. По каждой из этих тем я после работы над повестью могу прочесть лекцию, может, даже не одну. Кстати, почему для дневника Кильдеева выбран именно французский, а не арабский, турецкий, татарский или английский? При обучении в МГИМО французский был вашим "профильным языком"? Если да, вы свободно владеете языком Вольтера, Дидро и Макрона? Если опять же да, то Стендаля и Бальзака в оригинале вы полностью прочитали или частично? Нет, французский я в МГИМО не изучал. У меня был арабский и английский. Авторитетным автором жизнеописания Хармса в вашей повести, к которому обращается один из главных героев (тот, который "я"), назван "профессор Швабринский". В реальности есть петербуржский филолог Валерий Шубинский, у которого трижды (в 2008, 2015 и 2024 годах) выходила книга "Даниил Хармс: Жизнь человека на ветру". Скорей всего он и послужил прототипом пусть не образа, но выбора фамилии. Почему вы решили назвать его Швабринским (от "швабры")? Может, вам не понравилась книга Шубинского или вы его лично по каким-то причинам недолюбливаете? Кстати, использовали ли вы текст Шубинского как источник или первоисточник своих знаний о Хармсе? "Жизнь человека на ветру" мне как раз понравилась. Я уже говорил выше, что серьезно подошел к изучению биографии Хармса. Я прочитал труды всех отечественных хармсоведов. Швабринский это собирательный образ российского хармсоведа. А фамилия возникла как результат скрещения Шубинского и Кобринского. В вашей повести множество литературных реминисценций и нелитературных аллюзий. Не уверен, что увидел/понял хотя бы их половину. Обратимся сначала к литературным. Хармс везде проходит под "партийной кличкой" (вернее, под условным обозначением в дневнике Ибрагима) как Меджнун. Понятно, что в переводе с арабского — это "безумный", "сумасшедший" (в реальности чекисты отправили Хармса в психиатрическую больницу "Крестов", где он и умер). Но, может, тут присутствует и другая аллюзия: намёк на то, что Хармс — поэт большой и чистой любви (Меджнун — прозвище арабского поэта Кайса ибн аль-Мулавваха, жившего в VII веке, а также главный герой поэмы "Лейли и Меджнун" классика поэзии Низами Гянджеви, написанной в 1188 году)? Мне случалось слышать на лекциях, что Хармс большой философский поэт, почему бы тогда и не поэт высокой/небесной любовной лирики? Да, вы тут, можно сказать, сами ответили на вопрос. Нужно еще помнить, что Меджнун — не столько сумасшедший, сколько человек, который "косит" под сумасшедшего. В случае с Хармсом тоже нет единой точки зрения среди специалистов о его психическом здоровье. Теперь к аллюзиям не совсем литературным или совсем не литературным. В повести упоминается много реальных исторических лиц: отец Хармса Иван Ювачёв; поэт, драматург, детский писатель, член ОБЭРИУ Александр Введенский ; некий мулла ленинградской мечети Сафа. Где-то эти персонажи зашифрованы, где-то названы открытым текстом, поэтому это как бы не совсем аллюзии. Кого я ещё не назвал? Кстати, Сафа — это Мухаммед-Сафа Баязитов, религиозный и общественный деятель, издатель газеты "Нур" и последний муфтий Оренбургского магометанского духовного собрания, репрессированный в сталинский период? Да, Мухаммед-Сафа Баязитов важный персонаж в повести. Убежденный монархист, он предпочел остаться в советской России. Служил до своего ареста имамом Соборной мечети в Ленинграде. Почему третьему убийце отца Ибрагима Кильдеева автор дал фамилию Шварц? Только ли потому, что Schwarz с немецкого переводится как "черный"? У меня почему-то в ходе чтения возникали другие ассоциации/аллюзии: чудесный писатель Евгений Шварц , композитор Исаак Шварц, киноактеры и спортсмены Шварцы. Просто понравилась фамилия. Дворник-интеллектуал в своём дневнике со ссылкой на сына употребляет выражение "не проханже" (оно почему-то названо словом, хотя слов тут два, о чём интеллектуал Ибрагим не мог не догадываться). Впервые выражение всплывает в дневниковой записи Кильдеева от 1 марта 1935 года. Если не ошибаюсь, в СССР это выражение как сленг активно использовалось, начиная с 1960-х годов. Употребляется оно в произведениях, написанных именно во второй половине XX века (Михаил Козаков, "Актерская книга"; Владимир Крупин, "Как только, так сразу"; Владимир Корнилов, "Демобилизация" и т.д.). Есть ещё туманная версия, что источником выражения послужил боевой клич республиканцев "Но пасаран" ("Не пройдут") времён гражданской войны в Испании. Дескать, испанское "но пасаран" в СССР переиначили в "не проханже". Но даже тут не срастается: гражданская война на Пиренеях началась в 1936 году, а не в 1935-м. Я ошибаюсь, или, может, Кильдеев имел таланты Нострадамуса? Спасибо за этот вопрос. Я сам впервые узнал это слово из произведений Юза Алешковского. И я бы не стал использовать его, если бы не встретил его у писателя Юзефа Принцева. В повести "Старший уполномоченный" события происходят в 1936 году в Ленинграде. "Групповое шьете? Не проханже", произносит уголовник Тихонька, бежавший с этапа. Галерист, искусствовед и издатель Ильдар Галеев в послесловии к вашей повести написал, что текст "является примером коленопреклоненного авторского жеста перед лицом традиций мировой, европейской литературы — на нашей почве" . Имеется в виду "эпоха плутовского, авантюрного и готического романа, челночных и шкатулочных повествований, романа-обманки, радовавших и увлекавших читателей XVII — XVIII вв" . Если отбросить авторскую скромность, действительно ли это так, с вашей точки зрения? Насколько глубоко вы знаете/изучали эпохи возникновения и развития жанров плутовского (пикарескного), готического и авантюрного (приключенческого) романа? Как хорошо вы знакомы с поэтикой "челночных и шкатулочных повествований"? Любите ли вы литературный приём "ред-херринг"? Может, аллюзии Ильдара Галеева — это его иллюзии? Или, вернее, пусть вопрос будет звучать так: обогатили ли вы "свою [литературную] память знанием всех богатств, которые выработало человечество" (простите за использование цитаты вождя мирового пролетариата), или все эти мировые традиции оказались включенными в текст вашей повести по наитию, интуитивно? Пусть книга расскажет сама за себя. Тут, мне кажется, автору не нужно надувать щеки и пытаться выглядеть умнее своего текста. В конце задам несколько традиционных вопросов. Каких прозаиков (а) прошлого (классики), (б) дня сегодняшнего (современники) вы больше всего любите читать сами? А кто больше всего повлиял на вашу прозу? Они же или другие? Всех не перечислить. Думаю, лучше говорить о тех авторах, которые повлияли на меня до и во время работы над повестью. Это, конечно, Хармс. Это "Сила и слава" Грэма Грина. Сейчас уже не вспомнить всех. Какие три произведения классиков и три современников вы считаете лучшими (или так: какие наиболее вам близки, вами любимы)? Это могут быть произведения не обязательно самых любимых писателей. "Котлован" Платонова, "Одесские рассказы" Бабеля, "Мастер и Маргарита" Булгакова, почти все рассказы Чехова. Ну, и последний вопрос из традиционных (или банальных). Какие есть задумки, планы? О чём будет ваша следующая художественная книга? Или книги? Предпочитаю об этом не говорить, пока текст не написан.