Пастор Михаил Моргулис рассказал о последнем разговоре с Евтушенко за час до смерти
Когда смерть становится не точкой, а продолжением разговора, остаются только слова...
У этого текста два голоса. Один принадлежит поэту, которого знали миллионы. Второй — человеку, которому этот поэт звонил в самые последние часы.
И есть третий — почти неслышный. Голос письма, написанного на пороге, уходя в место, откуда нет возврата…
Михаил Моргулис прислал это письмо после своей смерти. Не только мне, но многим своим друзьям и знакомым. Оно так и называлось — «посмертное объявление Михаила Моргулиса, написанное им лично, еще тогда, когда он жил на Земле».
Михаил Моргулис — духовник знаменитого советского и русского поэта Евгения Евтушенко.
Это интервью я взяла у Михаила, Майкла, как он обычно себя называл, сразу после смерти Евтушенко, когда боль утраты от ухода лучшего друга была еще слишком сильна.
1 апреля исполняется 9 лет, как Евгения Александровича нет с нами.
Они были знакомы 25 лет. Последние годы — очень близко. Именно к американскому пастору Михаилу Моргулису в его маленькую часовню во Флориде приезжал Евгений Евтушенко со своей последней женой Марией. Ему он просил позвонить перед смертью.
С ним, Михаилом Моргулисом, встречалась и я в каждый его приезд в Москву. Он звал в гости в Америку, но все время не хватало времени, денег… Казалось, еще успею…. Кто ж знал, что так озлобится мир.
Русский поэт и американский священник — что же их связывало?
Наверное, неслучайно, что после смерти Евтушенко мы тоже встретились.
Пиджачник и рубашечник
Писатель, философ, пастор Михаил Моргулис прилетел из Америки на похороны своего друга — в Переделкино, возле могилы Бориса Пастернака. Вернее, они простились еще в университете города Талсы, штат Оклахома, где поэт провел свои последние годы, но это было официальное прощание.
В России все было совсем иначе. В холл отеля, где он жил, Михаил спустился в строгой черной рубашке. Сравнивая их совместные фотографии, я замечаю, что 84-летний Евтушенко до последнего был одет как стиляга из 60-х, пестро и празднично. Особенно пиджаки.
«Да, Женя всегда называл себя пиджачником, а меня рубашечником, — улыбнулся мой собеседник. — На самом деле я тоже люблю яркие цвета, и рубашек у меня штук сто».
Давайте уточним детали, да. С Женей я простился в Америке, чтобы не перепутали, люди иногда бывают такими дотошными... В университет Талсы я приехал на гражданскую панихиду. Там с Евтушенко прощались его студенты, профессора, коллеги-преподаватели... Я тоже говорил какие-то слова, обращаясь к портрету Жени на экране, потому что самого гроба на церемонии не было. А утром мы с его женой Машей, она мне предложила, чтобы только никто не узнал, отправились в похоронное бюро посмотреть на мертвого Женю, лично попрощаться с ним. Без прессы и других посетителей: я, Маша, сыновья. Я разговаривал с ним. Маша стояла рядом. Я стал читать «Отче наш» и 22-й псалом Давида. И на этих словах Женя вдруг... вздохнул. Грудь его поднялась и опустилась. Мне показалось, что у меня галлюцинации, но Маша сказала, что и она это увидела и услышала. Так мы поняли, что душа Жени, судя по всему, ждала неких слов сопровождения от нас, чтобы стать свободной и отлететь в небеса.
— Евтушенко был верующим человеком?
— Несомненно. Но как считать, кто верующий или нет? Сахаров называл себя атеистом, а жил по законам христианским, таким же был и Евтушенко, он всегда вел себя по самым высоким нравственным стандартам. Он не переставал любить людей. Никогда... Это в нем было самым главным, я думаю.
— Как вы познакомились?
— Это было лет 25 назад на Шаболовке, на телевидении. У меня тогда шла программа «Возвращение к Богу», самая первая христианская программа в СССР. В это трудно сейчас поверить, но программу смотрели около 70 миллионов человек. Когда я шел по Москве, то меня нередко останавливали совершенно незнакомые люди, все они хотели говорить о вере. И вот я поднимаюсь по лестнице в телестудии, а Евтушенко спускается вниз. «О! — сказал он мне, явно узнавая. — Вы такой популярный сейчас, Майкл Моргулис». «Да разве же это популярность, — ответил я ему. — Вот вас, Евгений Александрович, каждая собака в России знает». Ему, очевидно, пришлись по сердцу мои слова, потому что он наклонился ко мне и почти на ухо прошептал: «Старайтесь, чтобы вас почаще ругали. В нашей стране чем больше ругают, тем больше славы». Это было самое начало 90-х.
— А что потом?
— Через какое-то время он неожиданно позвонил и сказал, что почему-то стал часто думать обо мне. Он признался, что читал мои эссе, публикации и на фоне того лицемерия, что творится вокруг, они ему понравились. Так у нас все и завязалось. Я чувствовал, он проникся ко мне доверием, об этом говорили и дети, и его прекрасная супруга Маша, что после бесед со мной он как будто бы светлел душой. Прошу, только напишите об этом так, чтобы не подумали, что я хвастаюсь.
— Вас можно назвать его исповедником, духовником? Извините за такой личный вопрос.
— Я думаю, что это вообще неважно. Прежде всего я был его другом. Да, у меня есть духовное звание — пастырь, есть своя часовня во Флориде, где я живу, туда приходят люди с личными молитвами. Что важно, люди разных религий и национальностей. Иных я не пускаю, если вижу, что человек внутри злой. Иногда происходят и чудеса. Например, несколько лет назад приезжал внук Исаака Бабеля, Андрей, тоже мой замечательный друг, у него обнаружили тяжелую болезнь, за две недели до операции он обратился за помощью, а я сказал ему, что, прежде чем молиться, надо верить — иначе не поможет. Мы молились несколько дней, и контрольный снимок показал значительное улучшение, операция была отменена.
— Вы рассказывали, что как раз в начале 90-х, в первые свои приезды в Москву, часто спорили с Раисой Горбачевой.
— Это Раиса Максимовна со мной спорила. Она говорила, что смотрит мои программы, они ей нравятся, но не во всем со мной согласна. Она ведь была серьезным ученым, доктором философии. Я объяснял ей, что Бог — прежде всего любовь, но первая леди СССР это категорически отрицала. Так мы и расстались не примирившись. Звонок от Ирины Михайловны, их с Михаилом Сергеевичем дочери, раздался в 1999 году, когда Раиса Максимовна умирала от лейкоза в немецкой клинике. Ирина передала просьбу матери. Та была уже без сознания. «Мама очень просила помолиться о ней». Я только что вернулся с Кавказа, едва живой, но встал на колени возле кровати и заснул, только когда почувствовал, что Раиса Максимовна скоро уйдет в тишине и в мире. Много позже я встретил Горбачева, и он сказал мне: «Майкл, — так он меня предпочитал называть, — одно меня интересует: где она сейчас...»
— И?
— Я сказал ему, что душа ее в хорошем месте, ибо она это заслужила.
После остается пустота
— Скажите, а Евтушенко бывал в вашей часовне?
— Он был там с женой Марией. У меня есть фотографии, где он с большой тревогой и счастьем рассматривает иллюстрации к Библии, иконы, что висят у меня. Я гладил его по голове. Я очень любил его по голове гладить. Как ребенка. Я пытался объяснить ему, как думаю сам, что самая главная наша исповедь перед Богом — это наша жизнь. Важно то, как мы поступаем, а не то, что говорим. Он знал, что я часто ночью работаю, и когда ему тоже не спалось, звонил. «Миша, ничего, что я вас потревожу?» — «Нет, Женечка», — он всегда был очень деликатен. В один из последних наших с ним разговоров, и это растиражировали после его смерти американские и российские СМИ, писавшие о Евтушенко, он сказал, что очень бы хотел, чтобы между Америкой и Россией восстановились доверительные отношения.
— Но камень преткновения между нами — Украина...
— Да, он знал это, я рассказывал ему, что был на Майдане в Киеве, и на Донбассе тоже, именно оттуда я привез историю убитой медсестры из Макеевки Людмилы Прохоровой. Она никому не делала зла, она просто возвращалась домой, когда ее расстреляли из проезжающего мимо джипа, потому что творится беззаконие: «Кусками схоронена я/Я — Прохорова Людмила./Из трех автоматов струя/Меня рассекла, разломила...» Шел концерт в Зале Чайковского, бывшем театре Мейерхольда, сосед, сидевший рядом, известный рок-музыкант, спросил меня, кто я такой… Я ответил, что совершенно не важно, кто мы на этой земле, важно, кем мы будем на небесах. Вышел Женя и начал читать это стихотворение, вдруг остановился, посмотрел в мою сторону и произнес: «Сюжет этого произведения мне подарил священник и писатель Михаил Моргулис. Он должен быть здесь». И крикнул в зал: «Миша, ты где?» Мне пришлось подняться.
— Но сам Евтушенко на Донбассе ведь не был. Он знал о том, что там происходит, только с ваших слов?
— Он болел происходящим. Одна из его книг так и называется: «Можно все еще спасти». Она о любви между двумя людьми, о том, как легко ее потерять, но если смотреть глубже, то это о том, что происходит сейчас со всеми нами: «Равнодушием не мсти,/Нас разрушит злоба./Можно все еще спасти,/Если живы оба». Я постоянно повторял ему: «Женя, вы не должны уходить, потому что после вас останется пустота». Он обещал держаться так долго, как сможет. Последние годы он совершал вещи невероятные, издал целых четыре тома поэтической антологии по 800–900 страниц каждый, где собрал вместе всех поэтов — живых, мертвых, советских, эмигрантских...
— Наверное, он чувствовал свой долг перед ушедшими. Он ведь остался последним. Последним из шестидесятников. Последним из тех, кто собирал стадионы. Последним из их четверки. Рождественский, Ахмадулина, Вознесенский, Евтушенко. Наказание это или дар — пережить всех?
— Гениальнее всех, возможно, была Белла. Она являла собой апофеоз поэзии, умея сложные вещи выражать сложным языком, но совершенно понятно. Нет, я не прав, и Евтушенко — гениальный поэт, трибун, площадный добрый ангел, который был дан России.
— За что?
— Просто так. Для Бога причины нет. Хочет и дает. На выступлениях Женя будто бы забывал свои стихи, и тогда зал подсказывал ему его же строки. «Бежит река, в тумане тая,/Бежит она, меня маня...»
— «Ах, кавалеров мне вполне хватает,/Но нет любви хорошей у меня...» Ну а ваши любимые какие?
— «Дай Бог не вляпаться во власть,/не геройствовать подложно/И быть богатым — но не красть,/Конечно, если так возможно».
— «Дай Бог, чтобы твоя страна/Тебя не пнула сапожищем,/Дай бог, чтобы твоя жена/Тебя любила даже нищим».
— Катя, он писал «твоя страна, твоя жена», но я точно знаю, что он говорил о себе. А чьи еще песни пошли так широко в народ, что стали считаться народными? Да, он постоянно вспоминал их четверку, чаще всего Беллу. Это была его боль. Мы с ней ведь тоже были знакомы, и я заметил, что, рассказывая о Евтушенко, она никогда не называла его по имени, только «он». Возможно, она так и не простила ему того, что не могла иметь детей... Я предполагаю, что эта вина за Беллу терзала его до конца. У него самого ведь родились пятеро, пять сыновей. На похороны приехала его предыдущая английская жена Джен. Да, Евтушенко всегда любил красивых женщин и за многими ухаживал. Мать Андрея Бабеля, Лида, между прочим, рассказывала, как тоже флиртовала с ним, они напились шампанского и поехали кататься на машине, «Москвич» перевернулся, оба остались живы, ни единой царапины, это обстоятельство почему-то заставило их хохотать до упаду. А дома поэту всю ночь ставили на голову примочки, потому что от спиртного жутко разболелась голова, тут уж не до романа. Когда я напомнил Евтушенко об этой истории, тот улыбнулся: «Да, Лидочка, Лида, помню ее, конечно». Кстати, вот вам еще одна история любви. Незадолго до смерти в одной из своих старых книг Женя нашел письмо, пролежавшее между страниц пятьдесят лет. Написавшая его женщина, судя по всему, очень его любила... И он винил себя за то, что так ей и не ответил. Что положил письмо в книгу и сразу же о нем забыл. И письмо пролежало полвека... Он спрашивал у меня, что же ему теперь делать. Как попросить прощения? Ведь женщины этой уже давно нет в живых. Я сказал, что просто вспомнить ее, остановиться и хорошо и с любовью о ней подумать.
Эмигрантская клоака
— Судя по всему, он вам доверял.
— Он в каждой беседе со мной рассказывал что-то личное. Я тоже в ответ вспоминал, как сидел в плену на Кавказе, переживал, что всю жизнь говорил не о том... А надо было о любви. Между прочим, Евтушенко очень нравилась моя фраза: «Любви и денег всегда не хватает». Что касается денег, то однажды с Женей произошло забавное приключение. Он вместе с Андреем Битовым и главным редактором одного из толстых литературных журналов, фамилию которого я и не вспомню, поехали в Южную Корею. Их пригласили выступить в местном университете, но в то время, на которое был назначен концерт, мэр Сеула позвал их пошататься по городу со всеми вытекающими. И оба наших героя, кроме Евтушенко, на прогулку по ночным клубам согласились — кому нужны русские стихи, которые здесь все равно никто не поймет, подумали они, особенно если можно оторваться за чужой счет? Евтушенко гулять отказался и один держал весь зал. Принимали его, впрочем, восторженно. По окончании же устроители подошли и отдали гонорар, мол, господин Евтушенко, мы приготовились разделить эту сумму на всех выступающих, но так как вы были один, то все эти деньги ваши. Все 15 тысяч долларов. Ни много ни мало. В то время это была сумасшедшая сумма! Летят обратно все трое в самолете, у тех головы болят от ночных излишеств, а Евтушенко бодр и весел, но не удержался, рассказал, что случилось.
— Так он поделился деньгами?
— По-моему, нет. Ведь это Женя их заработал. Всё по-честному. Хотя признался он им зря, конечно. Главный редактор журнала, солдат и фронтовик, как-то еще это откровение выдержал, а вот Битов на всю жизнь обиделся. Так что иногда, если хочешь сохранить дружбу, лучше смолчать. Вообще мы часто спорили с Женей о том, что есть правда. Приносит ли она благо? Стоит ли говорить ее, несмотря ни на что, или, может, ложь во спасение иногда бывает лучше? Ведь можно сказать графоману, какой он талантливый, и человек еще много лет проживет с осознанием своей уникальности и умрет счастливым. Или бросить в лицо все, что думаешь, и убить. Вот и выбирайте. И Женя согласился со мной. Что подчас правильнее промолчать. Любой поэт, да и обычный человек тоже, на старости лет становится либо всепрощающим, либо ворчливым, едким и злым. Я знаю, что Женя предпочел первое, он простил всех, простил даже Бродского за его предательство и хамство.
— Евтушенко сожалел о том, что в отличие от Бродского так и не стал нобелевским лауреатом?
— Возможно. Ведь это было несправедливо. Лучше всех об этом сказала Анна Ахматова, когда Бродский улетал в Нью-Йорк: «Все, теперь я об Иосифе не беспокоюсь. Он попал в хорошие руки». Все понимают, что она имела в виду его новых покровителей. Но Евтушенко был другим. Поэтому когда мне предлагают сравнить — Бродский или Евтушенко, по уровню таланта их трудно поставить рядом. Женя был великим. Бродский — хороший, очень талантливый поэт, которого в нужный момент поддержали. Евтушенко любили миллионы, тогда как Бродского превозносила лишь небольшая часть интеллектуалов. Евтушенко был гениальный поэт и беззащитный в своей гениальности, кстати, я так и назвал одно из своих эссе о нем. Беззащитный, потому что любой жлоб мог в лицо обозвать его дерьмом, а Женя просто не знал, как на это ответить.
— Вообще, эмигрантская литературная тусовка, наверное, та еще клоака?
— Люди встречались разные. Довлатов, например, был злой человек, злопамятный. Однажды мы уличили его в плагиате. Для одного американского издания он переводил, а точнее, полностью переписывал статьи о джазе известного русского музыковеда Юрия Дмитриева. И подписывал эти публикации собой. А я издавал в то время газету «Литературный курьер», но нам неудобно было разоблачать Довлатова самим, и вот мы придумали некую старуху-эмигрантку по фамилии Кульчицкая-Райс, будто это она выяснила, что статьи чужие. Напечатали ее открытое письмо. Опозоренный Довлатов пообещал найти и прибить свою обидчицу. В следующем номере мы написали, что так оно и случилось... Перо выпало из слабеющих рук первой Кульчицкой-Райс, но его тут же подхватила еще одна Кульчицкая-Райс, родная сестра покойной, и... продолжила разоблачения Довлатова. Все, кто был в курсе этой мистификации, страшно веселились, конечно. Довлатов же жутко разозлился. И всегда потом писал обо мне нехорошо, любил насмехаться и над другими, но свой выдуманный образ берег. На Василия Аксенова тоже страшно разозлился, когда тот написал, что он «эмигрантский бытоописатель».
— Высокие отношения!
— Как-то мы отмечали именины того же Довлатова, явился Бродский, они, ленинградцы, всегда держались вместе, такая мафия. Сели за стол, Бродский, всех перебивая, грассировал: «Ну шо мы все о литературе и литературе? Давайте лучше выпьем!» Это у него была игра. А Довлатов изображал злого мальчика, образ, в котором все его поддерживали, не понимая, что он такой и есть и это не образ, а суть. Он постоянно находился в депрессии, говорил, что ему надоело кушать куриные попы — субпродукты, самые дешевые в американских супермаркетах. Остановившись возле Бродского, Довлатов принялся с выражением читать его же стихотворение, а когда мы вышли на кухню, тут же заявил: «Терпеть не могу его стихи, такие занудные». Вот и вся здешняя литературная среда — в глаза одно, а за глаза другое. Зависть, лесть.
— И это после Рождественского, Ахмадулиной, Вознесенского... Будто попасть в зазеркалье. Как смог Евтушенко вписаться в этот мир?
— Он и не вписался. Он всегда был одиноким среди них.
— Евтушенко знал, что умирает?
— Несколько лет назад ему ампутировали правую ногу. Женя лежал на операционном столе и попросил Машу набрать мне: «Миша, я волнуюсь», — признался он. Чтобы его успокоить, я приоткрыл тогда одну тайну — смерти неинтересно, когда ее не страшатся, ей становится скучно, и она уходит. Она забирает лишь тех, кто ее боится. «Успокойся, Женя, и она от тебя уйдет». Так оно и получилось. В тот раз смерть его не тронула.
— Но 1 апреля 2017-го она ведь его все-таки забрала?
— Значит, это была уже судьба. За час до его ухода в вечность мы опять говорили по телефону. Маша включила громкую связь. Женя уже лежал в кислородной маске и только слушал. На прощание я сказал ему, что то, что происходит сейчас с ним, — это не конец, это только начало. И я думаю, он меня понял.
…Михаил Моргулис пережил Евгения Евтушенко на четыре с половиной года. Он ушел в ноябре 2021-го, успев сказать главное и так, как мало кто говорил до него — уже из вечности.
Многим своим друзьям — в России и за ее пределами — он разослал посмертное письмо, написанное заранее. Потому что понимал: оттуда уже не напишешь.
Это письмо — не про смерть. Оно про тех, кто остается.
«…Дети, в конце еще раз скажу вам. Жизнь такая черствая и тяжелая. Ее может сделать мягче и легче только любовь. Поэтому всегда вспоминайте слова: «Да любите друг друга». Постарайтесь, я хочу слышать эти слова, находясь Наверху».
Наверное, они все же встретились где-то там, куда нам пока еще не достучаться.