Полковник Генштаба и кадровый разведчик Федор Олферьев - о подоплеке Русской Смуты

Великая архивная революция не перестает удивлять вдумчивых читателей все новыми и новыми публикациями мемуаров тех, кто застал Россию, которую мы потеряли.

В конце 2025 года на прилавках книжных магазинов появился эпический бестселлер - хорошо иллюстрированная редкими фотографиями 624-страничная книга воспоминаний Федора Сергеевича Олферьева (1885-1971) "Россия в войне и революции". Это не только первоклассный памятник исторической мысли, но и затейливая шкатулка тонкой работы, имеющая двойное или даже тройное дно.

Профессор,снимите очки-велосипед!Я сам расскажуо времении о себеВ. Маяковский. Во весь голос

Надышавший пылью заморских дорог

Полковник Генерального штаба Олферьев - потомок знатного, но не богатого дворянского рода. В разгар Гражданской войны он вместе с горячо любимой женой Марусей, воистину ставшей его ангелом-хранителем, и тремя детьми ухитрился эмигрировать на переполненном иностранном пароходе из охваченной огнем Одессы в Констанцу. Оттуда в Константинополь, потом на Мальту, а затем в Индию, Гонконг, Нагасаки, Токио и Йокогаму.

Путешествие длилось около полугода. Около восьми месяцев Олферьевы провели в Японии, в июне 1920 года прибыли в Сан-Франциско и в конечном итоге обосновались в Америке. "...Когда в России началась рубка старого леса, ... мы, как щепки, разлетелись по всему свету"1. Олферьевы долго помнили окаянные дни Русской Смуты: в их первом собственном доме "был подвал, наполненный консервами на случай революции или тяжелых времен"2.

В годы "холодной войны", которая в любой момент могла перерасти в Третью мировую войну, глава семьи начал работу над мемуарами. "Я пишу свои воспоминания, имея главной целью сказать, почему я оставил Родину"3. Завершил свой многолетний труд он уже после полета первого советского спутника, когда открылась новая страница в истории государства Российского, в войне отстоявшего, а после войны закрепившего за собой статус великой державы. Олферьев испытал нескрываемую и закономерную патриотическую гордость за Родину:

"На мировой карте появился новый, полтораста миллионный народ, которого раньше никто не знал и который начал удивлять мир своей потенциальной силой, своей энергией, упорством и своими достижениями. И за последние 45 лет представление у людей о том, что такое Россия и русский народ, резко изменилось"4.

Изменившиеся обстоятельства времени и места оказали непосредственное влияние на слог и образ мыслей мемуариста. Волею судеб он лично наблюдал ключевые события начала XX века, предшествовавшие возникновению Русской Смуты. Поражение в войне с Японией, революция 1905-1907 годов, Великая война, отречение Николая II от престола, конец Империи и начало Гражданской войны на Украине и в Крыму...

С мечтой о керосиновой лампе

Олферьев величаво-спокойно рассказывает об исторически значимых, масштабных событиях былого. Он вспоминает о том, как небогато и трудно жили крестьяне Тверской губернии в середине и второй половине 1890-х годов. "Скученность жилища и тот факт, что люди спали в том, что носили днем, способствовали разведению клопов, блох и вшей; а приготовление в том же помещении пищи порождало тараканов; близость скота влекла за собой стаи мух. В такой избе люди жили, пили, ели, болели и, на глазах у всей семьи, размножались и умирали. Отсутствие свободного доступа свежего воздуха делало пребывание в избе для человека непривычного почти невыносимым"5.

Обладавший прекрасной памятью мемуарист зафиксировал и сохранил для потомства выразительную и говорящую деталь о повседневной жизни крестьян в России, которую мы потеряли. "В моем детстве в деревне Полтино, состоявшей из пятидесяти дворов, только в двух самых зажиточных домах горела керосиновая лампа. Помнится мне, что керосин тогда стоил 10 копеек фунт, и, конечно, только богатый мужик мог позволить себе такую роскошь"6. Именно такого рода фактами стоит насыщать школьные учебники истории, фиксируя внимание учеников на том, что Олферьев описывает деревню, какой она была до Столыпинской реформы, многое изменившей в повседневной жизни и крестьян, и помещиков!

До Столыпинской реформы небогатые тверские помещики жили немногим лучше, чем их бывшие крепостные крестьяне. "Отдача земли в аренду мужикам означала плохую ее обработку и постепенное истощение. ...Помещик или жил на продажу леса и участков земли, ... или, засучив рукава, сам брался за плуг, запахивая столько земли, сколько он мог сделать это своими руками. ... В первом случае помещик шел прямым путем к разорению; во втором - медленно хирел"7.

Какой прекрасный исторический и бытовой комментарий к рассказу Антона Павловича Чехова "О любви" (1898)! Вспомним рассуждения чеховского Алехина: "Здешняя земля дает немного, и, чтобы сельское хозяйство было не в убыток, нужно пользоваться трудом крепостных или наемных батраков, что почти одно и то же, или же вести свое хозяйство на крестьянский лад, то есть работать в поле самому, со своей семьей. Середины тут нет"8.

В мемуарах Олферьева много подобного рода запоминающихся рифм с произведениями классической русской и мировой литературы, которые со временем будут востребованы историками культуры. Не могу не привести еще одну звонкую рифму текста воспоминаний с размышлениями князя Андрея под "высоким небом Аустерлица" - символом вечности, покоя и истинного смысла жизни, который выше любой войны.

Лев Толстой: "Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче?" было первою его мыслью. "И страдания этого я не знал также, - подумал он. - Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?"

Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по-французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность"9.

Федор Олферьев: "Взошло холодное зимнее солнце. Оно беспристрастно смотрело на нас, как бы говоря: "Я не виновато в вашей войне и в ваших ссорах, и убийствах. Я грею и буду греть всех одинаково: и вас, и немцев"10.

Паж, чуждый столичной элите

Осмыслив свою жизнь в небогатом родительском имении, где у него было много друзей среди крестьянских детей, чьи имена и фамилии крепко врезались в память и нашли отражение на страницах воспоминаний, Олферьев делает парадоксальный вывод о духовных качествах солдат, которых ему доводилось водить в бой.

"...Голодная, холодная, нищенская жизнь мужика, без всякого просвета в будущем дала ему способность быть самым неприхотливым, самым выносливым и применяющимся к самой невероятной обстановке солдатом в мире. Эту выносливость обычно и смешивали с высокими духовными качествами его"11.

Олферьев рано осознал свою принципиальную неслиянность с имперской элитой, частицей которой ему предстояло стать после окончания Пажеского корпуса. И подвел нелицеприятный итог столь малопродуктивной деятельности петербургской бюрократии времен заката Империи.

"С моим отъездом в Петербург кончилось мое детство. Там я попал в среду, ничего общего не имевшую с той, в которой я рос первые 13 лет своей жизни. Первое, что меня поразило в ней, это малое представление о деревне, которое эта среда имела. Это был, однако, тот класс общества, из которого выходили люди, правившие Россией. Вот почему, вероятно, так часто самые благонамеренные из них не ведали, что творили.

Впоследствии я часто благодарил родителей за то, что они вырастили меня в обстановке столь близкой к жизненной правде. Это дало мне способность применяться к самым неожиданным обстановкам, в которые ставила меня жизнь и часто удерживала от ошибочных решений"12.

Олферьев повествует об учебе в Пажеском корпусе и Николаевской военной академии, о службе в лейб-гвардии Конно-Гренадерском полку, в офицерском собрании которого часто бывал Николай II, о встречах с императрицей Александрой Федоровной, о разговорах с великими князьями Константином Константиновичем и Александром Михайловичем (Сандро). И делает вполне обоснованный вывод о причинах, по которым среди воспитанников Пажеского корпуса, призванного заниматься воспроизводством элиты Российской империи, сформировались офицеры и генералы, поддержавшие революцию.

"...Ни одно привилегированное учебное заведение не давало такого разнообразия в жизненных достижениях и политических убеждениях их питомцев, как Пажеский корпус.

Естественно, что мы все воспитывались в преданности престолу, но может быть по причине нашей близости ко двору в нас отсутствовало то обожествление монарха и рабская преданность ему, которую проявляли многие монархисты, знавшие царя по его портретам и газетным реляциям. Возможно также, что сохранившийся в семьях наших пережиток удельных порядков влиял на более здравое отношение к личности монарха. Так или иначе, но бывших пажей мы встречаем на самых отдаленных между собою полюсах политических группировок"13.

И верной гибели счастливо избежал

Великолепным русским литературным языком мемуарист повествует о давно прошедшем времени и при этом не акцентирует внимание читателя на деталях собственной биографии. У полковника Федора Олферьева нет ничего общего с полковником Адольфом Бергом, героем эпопеи Льва Толстого "Война и мир": "Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами"14.

Мемуарист - представитель служилого дворянства, в возрасте всего-навсего шести лет твердо решивший стать офицером, - ни единым словом не упоминает о своих весьма достойных боевых наградах, полученных в годы Великой войны: Георгиевском оружии и носимых на шее орденах Св. Станислава 2-й степени с мечами и Святой Анны 2-й степени с мечами. И что уж совсем странно для офицера, не фиксирует время получения очередных чинов. В его воспоминаниях практически полностью отсутствуют какие-либо даты. Требуются изрядные интеллектуальные усилия и значительный опыт исследовательской работы, чтобы осмыслить эти фигуры умолчания и привязать те или иные события жизни автора к оси времени.

Мемуары Олферьева напоминают средневековый роман о странствующем рыцаре, главный герой которого ищет свой честный путь в жизни и непрерывно перемещается в пространстве и времени, сознательно стремясь обойти стороной "те помои, в которых купался русский правящий класс перед самой войной"15.

Офицер Генштаба Олферьев, подобно удивленно-наивному благородному рыцарю, настойчиво ищет, но никак не может найти свое нравственно безупречное место в жизни и, постоянно скитаясь по воинским частям, соединениям и объединениям, меняет места службы. "Многие из моих товарищей по академии всю войну провели в одном штабе. Меня же переводили из одного штаба в другой, с фронта в тыл, с тыла опять на фронт, из кавалерии в пехоту, из пехоты опять в кавалерию. Мне часто приходило в голову, что мои начальники от меня отделывались. И, вероятно, в некоторых случаях это так и было"16.

Воспоминания Олферьева можно сравнить не только с рыцарским, но и с увлекательным плутовским романом, вывернутым наизнанку. Если герой плутовского романа всегда принадлежит к низшему сословию, то потомок знатного рода Олферьев уже в годы учебы в Пажеском корпусе состоял камер-пажом императрицы Александры Федоровны, супруги Николая II. Плут, удачно преодолев извилистый лабиринт замысловатых похождений, в конечном итоге взбирается на высшие ступени социальной иерархии, где добивается почета и богатства. Олферьев же, сравнивая последствия революции с перевернутой вверх дном социальной пирамидой, благодарит судьбу за то, что он сам благодаря образованию, полученному в Императорской Николаевской военной академии, не оказался на дне общества и не пополнил собой ряды маргиналов:

"... Я благодарен академии за то, что она научила меня работать, научила рассчитывать время и критически относиться к событиям. Если мне в изгнании не пришлось взяться за метлу уборщика помещений или за лопату и кирку, то я обязан этим академии"17.

Впрочем, и у героя плутовского романа, и у полковника Генштаба Олферьева есть нечто общее: и тот и другой оказываются в самых причудливых положениях, посещают деревенские хижины и царские дворцы, нередко попадают в ситуации, грозящие неминуемым крахом всех несбывшихся надежд, но в конечном итоге в азартной игре со Смертью выигрывают у нее собственную жизнь. Вероятно, именно поэтому сам мемуарист, интуитивно ощущая сходство собственной жизни с переиначенным плутовским романом, одной из заключительных глав книги дал красноречивый подзаголовок "Пирамида вверх дном". Таково двойное дно мемуаров Олферьева.

Одно приключение нанизывается на другое - и герой повествования много раз чудесным образом спасается в драматических ситуациях, грозящих неотвратимой гибелью. Алексей Михайлович Олферьев, автор вступительной статьи и комментариев к книге "Россия в войне и революции", свидетельствует: более трети персонажей из упомянутых в мемуарах ушли из жизни в годы Русской Смуты, а около пятой части были расстреляны или зверски убиты. Федор Сергеевич Олферьев и вся его семья этой печальной статистики избежали.

На страницах мемуаров Олферьев постоянно размышляет о причинах трагической судьбы как офицерского корпуса, так и всей имперской элиты в годы Русской Смуты - и лишь в конце работы над книгой четко формулирует ответ на этот вопрос:

"Мы несли крест и страдали за тот порядок, против которого восстал русский народ"18.

Скромность старого разведчика

В самом начале Первой мировой войны капитан Олферьев, чтобы срочно добраться до штаба корпуса, воспользовался любезным предложением летчика и в качестве наблюдателя сел в кабину допотопного самолета "Вуазен", походившего на этажерку. "При посадке колеса аэроплана завязли в снегу, он встал на нос или, как выражались летчики, "скапотировал", и я полетел по касательной лицом в снег. Но этот "блин комом" меня только подзадорил, и с тех пор, как только это было возможно, я пользовался услугами летчиков для своих передвижений"19. Так якобы по воле случая Олферьев стал фактическим руководителем отечественной авиаразведки и в чине капитана занял полковничью должность в Генеральном штабе. Великий философ Гегель утверждает: "Мир не предоставлен случаю и внешним случайным причинам"20. Якобы случайный полет на аэроплане стал проявлением неосознанной закономерности. Однако настало время сказать и о тройном дне книги воспоминаний.

Все годы своей офицерской службы Олферьев был связан с русской военной разведкой, и слова "разведка", "разведчик" в его мемуарах встречаются более 50 раз. Весьма вероятно, что многолетняя профессиональная принадлежность к военной разведке и побудила мемуариста не привязывать события к датам, а подлинные фамилии действующих воспоминаний заменять начальными буквами. В то же самое время он снабдил свою книгу рядом умело зашифрованных намеков, которые не были доступны восприятию обычного читателя: расшифровать их мог лишь профессионал.

В апреле 1905 года Олферьев из Пажеского корпуса вышел корнетом в лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк, где был назначен начальником команды разведчиков. Вскоре его эскадрон перевели в Лифляндию для предупреждения в крае возможных революционных выступлений и поимки еще скрывавшихся в лесах и подпольях остатков организации "Лесных братьев". Однако конно-гренадеры занимались не только сугубо полицейской службой. "Останется время для полевых занятий, тренировки лошадей и обучения разведчиков"21, - вскользь замечает мемуарист.

В мирное время лейб-гвардии Конно-Гренадерский полк, входивший в состав 2-й гвардейской кавалерийской дивизии, дислоцировался в Старом Петергофе и был в гвардии "одной из лучших по строевой подготовке частей"22. В годы Великой войны полк активно привлекался к ведению разведки и, действуя в авангарде, обеспечивал командование разведданными. К ведению разведки его готовили еще перед войной во время летних лагерных сборов.

"Упражнения с ведением разведки целыми эскадронами заставляли проделывать пробеги в 60 верст в сутки...

Надо помнить, что в те дни самоотверженные боевые действия конницы, с проявлением полной инициативы ее начальников, были единственным средством сбора сведений о неприятеле. ... В течение нескольких лагерных сборов мы готовили нашу кавалерию именно к разведке с боем, и в основу этой подготовки вкладывались обязательная поддержка разведывательных эскадронов и постоянное движение вперед"23.

Первая мировая война заставила внести существенные коррективы в предвоенные представления о том, кого именно и как быстро следует продвигать по служебной лестнице. "Талант, смелость в принятии решения и мужество брать ответственность на себя, об этом в мирное время не думали"24. (Выделено мной. - Авт.)

Во время Великой войны капитан Олферьев, быстро перескочивший через несколько иерархических ступеней, из штаба дивизии ушел на повышение в штаб армии, где познакомился с ведением агентурной разведки, о чем несколько раз мимолетно упомянул в воспоминаниях.

"Наша агентурная разведка главным образом, если не исключительно, была основана на так называемых двойниках, т. е. людях, которые служили на обе стороны. Естественно, что ни германцы, ни мы не давали им возможности видеть и узнавать то, чего мы не хотели открывать противнику и, наоборот, старались дать им представление о том, что мы хотели бы, чтобы они передали врагу. Сводилось это к тому, что и мы, и немцы пускали через них ложные слухи и надеялись, что противник им поверит. Мне приходилось допрашивать такого агента, привозить его с фронта с завязанными глазами, платить ему сотни тысяч рублей и отвозить с завязанными глазами назад"25.

Летун отпущен на свободу

Но настоящим призванием Олферьева стала авиационная разведка. Военачальники русской армии плохо представляли себе, как можно использовать данные воздушного наблюдения и авиационной разведки для управления войсками. (Исключение составлял лишь генерал-лейтенант Владимир Иванович Селивачев, в августе 1917-го совершивший два полета на аэроплане в боевой обстановке.)

"Что же касается командного персонала (наших генералов), то он просто не знал, что может дать ему авиация, что можно ей приказать, а чего нельзя, и насколько можно доверять ее донесениям. Со стороны летчиков, в свою очередь, шли жалобы на то, что начальство отдает невыполнимые задания или не верит их донесениям. Главные же жалобы шли на недостатки самих машин. Я стал летать на разведки и на своей шкуре испытал все их невзгоды"26. (Выделено мной. - Авт.)

Это был неординарный поступок, ибо в годы войны офицеры Генерального штаба, по утверждению Олферьева, "имели возможность легче, чем кто-либо другой, уклоняться от риска. А летание в те дни уже само по себе считалось риском. Не хвастаясь, скажу, что я меньше всего думал о карьере. Я давно твердо решил, что, если доживу до конца войны, уйду в отставку и буду пахать землю. ...Каждый раз, когда я получал повышение, я с искренним сожалением расставался со старым местом"27. И очередное повышение в должности не заставило себя долго ждать. Капитан Олферьев был назначен "штаб-офицером по авиации в Управление генерал-квартирмейстера Верховного главнокомандующего"28, что в переводе на современный язык означало выдвижение на полковничью должность начальника авиационной разведки всей Русской армии. Этого факта более чем достаточно для того, чтобы имя первого начальника авиаразведки было сохранено на станицах Истории.

Однако проститься с Федором Сергеевичем мне хочется не в момент его резкого карьерного взлета, а в тот трагический миг, когда он вместе со всей семьей навсегда прощался с Родиной.

"Проснулись мы от грохота поднимавшегося якоря и, когда вышли на палубу, то уже берег был довольно далеко. Прошли на самый конец кормы, чтобы сказать последнее прости родной земле. На горизонте темно-серое море сливалось с пасмурным небом, и полоска земли становилась все тоньше и тоньше. Я посмотрел на жену. У нее по щекам текли слезы, и она их не вытирала.

- Не плачь, - сказал я, чтобы как-нибудь ее успокоить, - мы скоро вернемся.

Она повернулась ко мне, и по ее выражению лица казалось, что она страдала физически, отрываясь от родной земли.

- НИ-КО-ГДА, - сказала она"29.

1. Олферьев Ф.С. Россия в войне и революции. Мемуары / вступ. ст., коммент. А.М. Олферьева. М.: Кучково поле: ИПОС-ПРОЕКТ, 2025. С. 178.2. Там же. С. 607.3. Там же. С. 54.4. Там же. С. 593.5. Там же. С. 36.6. Там же. С. 34.7. Там же. С. 60.8. Чехов А.П. Собрание сочинений. В 12 т. Т. 8. М.: Художественная литература, 1956. С. 312.9. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 9. М.: Художественная литература, 1937. С. 356.10.Олферьев Ф.С. Россия в войне и революции. С. 443.11. Там же. С. 42.12. Там же. С. 76.13. Там же. С. 93-94.14. Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений. В 90 т. Т. 10. М.: Художественная литература, 1938. С. 214.15. Олферьев Ф.С. Россия в войне и революции. С. 33116. Там же. С. 455.17. Там же. С. 311-312.18. Там же. С. 521.19. Там же. С. 456.20. Гегель. Философия истории // Гегель. Сочинения. Т. VIII. М.-Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1935. С. 13.21. Олферьев Ф.С. Россия в войне и революции. С. 247.22. Смирнов А.А. Полный справочник русской армии к началу Первой мировой войны. М.: Вече, 2024. С. 221.23. Олферьев Ф.С. Россия в войне и революции. С. 227, 373.24. Там же. С. 352.25. Там же. С. 398.26. Там же. С. 458.27. Там же. С. 464.28. Там же. С. 465.29. Там же. С. 592.