Сложный Ходасевич: исполнилось 140 лет со дня рождения поэта
16 мая 1886 года (28-го по новому стилю) в Москве появился на свет классик отечественной поэзии, историк литературы, пушкинист и один из ярчайших деятелей русской эмиграции Владислав Ходасевич. Приступая к памятной статье о столь многосложной личности, очень важно не ошибиться с собеседником — поэтому сегодня «МК» беседует с Артемом Скворцовым — поэтом и литературоведом, профессором Казанского (Приволжского) федерального университета, автором монографии о Ходасевиче «Но мир мой ширится, как волны…».
— Артем Эдуардович, Ходасевич не участвовал в Первой мировой войне по состоянию здоровья, но важно понимать, какой след оставила она в его поэзии. И есть ли у классика что-то в духе «Статей о революции» Волошина? Из каких текстов мы можем узнать отношение поэта к случившемуся в 1917 году?
— В отличие от событий двух русских революций и гражданской войны, которые отразились в текстах Ходасевича многими реалиями и приметами, Первая мировая представлена в его творчестве не так широко. Хотя и очень ярко.
Всю жизнь Ходасевич был человеком штатским и во многом аполитичным. Когда Россия вступила в войну с Австро-Венгрией и Германией, он не стал активно писать на соответствующую тему, как это делали некоторые его коллеги, например, его вечный поэтический «двойник» Георгий Иванов. Объяснялось это, видимо, не столько «пацифизмом» Ходасевича, сколько его чувством меры. Для него как художника большое значение имел непосредственно пережитой опыт. Поскольку личного военного опыта у него не было, то и писать о войне он, видимо, до определенного момента считал для себя невозможным. Тем не менее спустя годы, будучи уже в Европе, он создал одно феноменальное по художественным достоинствам сочинение — сейчас оно вообще может считаться главным русским стихотворением о Первой мировой. Оно называется «Джон Боттом» (1926) — это своеобразная стилизация под простонародную английскую балладу (у Андрея Немзера есть его детальный разбор — рекомендую к прочтению):
Сражался храбро Джон, как все,
Как долг и честь велят,
А в ночь на третье февраля
Попал в него снаряд.
Осколок грудь ему пробил,
Он умер в ту же ночь,
И руку правую его
Снесло снарядом прочь.
Германцы, выбив наших вон,
Нахлынули в окоп,
И Джона утром унесли
И положили в гроб...
Скорее всего, наблюдение за многими инвалидами и ветеранами Первой мировой мотивировало поэта обратиться к злободневной тогда теме, но решил он ее по-своему, развив до грандиозной мистической картины.
А революционные события он в целом воспринимал и изображал не как явление социально-политическое, а как стихию. Символично об этом говорится в стихотворении «Буря» (1921):
Вековые рощи косишь,
Градом бьешь посев полей, —
Только мудрым не приносишь
Ни веселий, ни скорбей.
Мудрый подойдет к окошку,
Поглядит, как бьет гроза, —
И смыкает понемножку
Пресыщенные глаза.
— Насколько тотально Ходасевич был запрещен в СССР, сколько десятилетий его не печатали и не упоминали?
— Имя Ходасевича стало поминаться с эпохи «оттепели», причем обычно в негативном ключе, а его тексты — стихи, статьи, филологические труды, письма и так далее — стали публиковаться только в перестройку.
До сих пор не до конца прояснено, за что конкретно он был вычеркнут из отечественного культурного контекста. Ходасевич вовсе не был ярым антисоветчиком и даже в эмиграции очень аккуратно высказывался на любые политические темы. Есть, однако, предположение, что он оказался в опале за статью о языке трудов Ленина, опубликованную после смерти вождя. Это небольшой материал отнюдь не политического, а исключительно филологического характера, где Ходасевич весьма язвительно разбирает риторические приемы в ленинских опусах — тех самых, которые советская власть пыталась выдать за стилистический канон. Думается, одного этого было достаточно, чтобы на упоминание имени поэта наложить табу в советской печати.
— Как из бывшего в каждом читающем доме зеленого тома Ходасевича, изданного в серии «Библиотека поэта», выросло собрание сочинений в 4 томах? Откуда взялись новые произведения — они хранились в рукописях за рубежом?
— Томик в советской «Библиотеке поэта» вышел в 1989-м, а четырехтомник был издан уже в 1996–1997 годах. С 2009 года стал выходить восьмитомник, но, к сожалению, издание застопорилось после второго тома.
Как сейчас стало ясно, общий объем письменного наследия Ходасевича довольно внушителен, хотя собственно поэтические тексты умещаются в одну книгу. Единого архива автора нет, есть доэмигрантские материалы, хранящиеся в РГАЛИ, есть зарубежные в Беркли — бумаги туда передала Нина Николаевна Берберова.
Ходасевич активно печатался в эмигрантской прессе после отъезда из России, и почти наверняка какие-то его статьи рассеяны по тамошней периодике. Неудивительно, что время от времени в печати появляются «потерянные» вещи: статьи, рассказы, даже либретто.
— Недавно известный художник-нонкомформист рассказал о разительной разнице в картинах Кандинского, созданных в России и за ее пределами. Можно ли то же сказать о поэзии Ходасевича? Его главные шедевры — тутошние или тамошние?
— Ходасевич эволюционировал довольно плавно. У него вышло пять прижизненных поэтических книг. И принято считать, что зрелый автор начался с третьей, «Путем зерна», изданной еще на родине. Она уже почти целиком состоит из шедевров, так что физическое перемещение Ходасевича за границу на количественные и качественные показатели его поэзии прямого влияния не оказало.
Другое дело, что материалом его последней поэтической книги «Европейская ночь» послужила уже не советская действительность. Между прочим, жизнь европейскую, буржуазную и обывательскую, Ходасевич изображает исключительно в саркастически-мрачных тонах, и тут он парадоксальным образом ситуативно совпадает со взглядом на Европу из СССР, хотя, конечно, идейные основания для подобной критики у него иные — метафизические, а не политические.
— Почему — даже к «круглому» юбилею — не преодолена несправедливость в отношении Ходасевича? Например, нет памятника ему? Насколько вообще его можно назвать «известным», «всенародно любимым поэтом»?
— Памятников нет не только Ходасевичу. Он был и остается поэтом для немногих, и всенародно любимым ему точно не стать, причем он сам это прекрасно понимал.
— И поэтому сто тысяч графоманов и армия молодых поэтов пишут стихи под Есенина, Мандельштама, Бродского или Рыжего, но, по крайней мере мне, не встречались подражающие Ходасевичу?
— Буквально подражать ему крайне сложно — нет утрированно ярких примет стиля, которые можно легко скопировать. Ходасевич из породы скрытых новаторов, и, чтобы оценить его достижения, надо хорошо знать поэтическую традицию. Вы правы, очевидных эпигонов у него нет, но зато есть куда более ценное: продолжатели и, скажем так, развиватели его поэтических сюжетов, мотивов и образов. Речь о таких непохожих друг на друга авторах, как Арсений Тарковский, Лев Лосев, Олег Чухонцев, Ирина Ермакова, Бахыт Кенжеев, Сергей Гандлевский, Максим Амелин, Всеволод Зельченко, Олег Дозморов в той или иной степени испытали на себе влияние Ходасевича. Он автор нескольких десятков исключительно концентрированных совершенных поэтических текстов, которые можно назвать прецедентными. Это значит, что они довольно разные и стилистически, и семантически, и на их основе могут вырасти — и вырастают — разные художественные следствия. Трудно себе представить, что «Обезьяна», «Пробочка», «Автомобиль», «Странник прошел, опираясь на посох...», «Берлинское», «Перед зеркалом», «Окна во двор» или «Дактили» созданы одним человеком, однако это так.
— Задам еще наивный вопрос: если бы судьба Ходасевича сложилась иначе, мог ли бы его шедевр «Путем зерна» канонизироваться в СССР? Где был, во-первых, культ сеятеля, а во-вторых, пришлась к месту натурфилософия Заболоцкого. И правильно ли понимаю, что ее ядро Ходасевич изложил в 1917-м, если сравнивать строки о вечном возрождении и возвращении со стихами 1930-х годов и поздним «Завещанием» Заболоцкого?
— Символический смысл «Путем зерна» отчетливо религиозен, поэтому в Советском Союзе его автор канонизирован быть не мог. Более того, именно в стихотворении 1917 года, давшем заглавие всей книге, мотив трудного прорастания зерна недвусмысленно указывает на преодоление разнообразных тягот, как духовных, так и социально-политических (в частности, революции):
— Так и душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет — и оживет она.
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь,
пройдя сквозь этот год, —
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
Так что нет, в СССР Ходасевич был явно не ко двору. Да и опыты Заболоцкого тоже были восприняты (в те же 1930-е) без особого восторга — слишком это все было сложно для официоза и походило на идеологически порицаемую идеалистическую философию.