Теодор Курентзис: «Я себя ощущаю российским музыкантом греческой веры»

Теодор Курентзис, дирижер родом из Греции, получивший образование в Петербурге, сегодня возглавляет Пермский театр оперы и балета.
Теодор Курентзис: «Я себя ощущаю российским музыкантом греческой веры»

Дирижер родом из Греции, получивший образование в Петербурге, сегодня возглавляет Пермский театр оперы и балета. Оркестр и хор MusicAeterna под его руководством станут в этом году хедлайнерами самого престижного в мире фестиваля классической музыки — Зальцбургского.

Когда мы познакомились в 1998 году, ты учился в консерватории и в квартире у Никольского собора устраивал салонные вечера в духе XIX века. Откуда это в современном человеке?

Салон в центре Петербурга особенно уместен, но у меня всегда было желание создавать своего рода дружеские лаборатории для единомышленников, которые влияют друг на друга и открывают новые пути. На одном из этих вечеров я познакомился с хореографом Алексеем Мирошниченко, с которым мы мечтали о том, как когда-нибудь будем создавать свой театр. Тогда же встретил жившего в России англичанина Марка де Мони.

Сегодня Алексей — главный балетмейстер Пермского театра оперы и балета, а Марк — генеральный менеджер. Друзья для меня — больше чем родственники, которых ты, как известно, не выбираешь.

А кем были твои предки?

Мой прапрапрадед со стороны мамы был героем Греческой революции против османского ига — в 1821 году он первым поднял флаг с крестом и надписью «Свобода или смерть». А прадед со стороны отца в конце XIX века был известнейшим модельером в Константинополе, обшивал жен султана. По легенде, в роду у нас были и пираты, и банкиры.

Мама и дядя стали музыкантами. А отец был человеком очень талантливым, учился на инженера, был сначала моряком, затем полицейским и в какой-то момент захотел учиться музыке — его преподавателем и оказалась моя будущая мама. У него была коллекция из сотен дисков, и он оказал сильное влияние на формирование моих музыкальных вкусов.

Ты поступил в Афинскую консерваторию в возрасте двенадцати лет — был вундеркиндом?

Я был подающим большие надежды ребенком — с трех лет сидел за роялем и сочинял миниатюры. Но в детстве мечтал быть кино­режиссером или археологом, а не музыкантом. Режиссером я не стал, но кино до сих пор люблю, в одной картине даже сыграл.

Фильм «Дау» с тобой в роли физика Льва Ландау, говорят, выйдет в прокат в 2017 году, спустя шесть лет после завершения съемок.

Мы дружим с режиссером картины Ильей Хржановским, я неоднократно летал к нему в Лондон смотреть отснятый материал по мере его монтажа. Это очень жесткий фильм: мне, как и всем занятым в нем членам съемочной группы, нужно было как будто на машине времени перенестись в 1940–1950-е годы и испытывать то, что тогда творилось.

Все там было до такой степени реалистично, что однажды в сцене, где моего героя избивают студенты, исполнители так увлеклись, что сместили мне поясничный диск. Это и рассказ о судьбе гения, и история Дон Жуана, и история Фауста, и история о том, как тоталитарный режим может убить ангела.

После окончания петербургской консерватории ты переехал в Москву, где сотрудничал с ведущими российскими оркестрами, но затем отправился работать сначала в Новосибирск, а затем в Пермь. Как ты сейчас оцениваешь свой выбор?

Я счастливый человек, мне повезло: переехав в Новосибирск, я занялся чем-то подлинным. В провинции я встретил настоящих людей, которые до сих пор верят, что реализованные нами мечты могут изменить этот мир. Результаты, которые мы получили сначала в Новосибирске, а затем в Перми, — они какие-то невероятные. Я не хочу сказать, что такое невозможно в столицах, но там слишком много других искушений.

Ты регулярно выступаешь в Европе, а тебя там воспринимают как греческого дирижера, работающего в России, или как российского музыканта?

Как российского дирижера.

А сам ты себя кем ощущаешь?

Российским музыкантом греческой веры. Именно так в Средние века называли православие — греческой верой. Вера стала очень важна для меня, когда я начал наблюдать за собой, и произошло это в годы учебы в Петербурге. Я понял, что вера — это не какая-то теория, а ежедневная духовная практика. И я до сих пор безмерно благодарен России за то, что это со мной здесь произошло.

Сенсацией стало то, что пермские оркестр и хор MusicAeterna под твоим руководством откроют Зальцбургский фестиваль этого года и будут его хедлайнерами. Как это вышло?

С Маркусом Хинтерхойзером, новым интендантом фестиваля, у нас много общего, и когда на лейбле Sony Classical вышли мои пластинки Моцарта, совершившие определенный переворот в Европе в восприятии оперной трилогии «Так поступают все женщины», «Дон Жуан» и «Свадьба Фигаро», он предложил нам открыть фестиваль «Реквиемом».

Мы проведем в Зальцбурге четыре недели, сыграем там Скрипичный концерт Альбана Берга, Первую симфонию Малера и несколько раз исполним оперу Моцарта «Милосердие Тита» в постановке режиссера Питера Селларса, с которым у меня сложился творческий тандем.

Ты приезжаешь в Петербург с оркестром раз в год. Возможны ли более продолжительные гастроли Пермского театра у нас?

Мне очень хотелось бы этого, но, по-моему, это нереально. Даже то, что один раз в год я даю концерт в Большом зале Филармонии в рамках фестиваля «Дягилев. P.S.» — это уже какое-то чудо, раньше и это было невозможно. Под мою фамилию залы в Петербурге не давали.

Как ты можешь это объяснить?

А это уже вопрос не ко мне. (Смеется.)

В петербургской консерватории Курентзис учился у знаменитого педагога Ильи Мусина, воспитавшего Юрия Темирканова и Валерия Гергиева, — профессор открыто называл Теодора гением. Дирижер и поставленные под его руководством спектакли многократно получали премии «Золотая маска». В 2004 году он стал музыкальным руководителем Новосибирского театра оперы и балета, а в 2011-м — худруком в Перми. В 2014 году получил российское гражданство.

Комментарии
Комментарии