Истории
Люди
Вещи
Безумный мир
Места
Тесты
Фото

Зеркало ушедшей эпохи. Последний советский писатель

Издательство «Молодая гвардия» в рамках знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» начинает проект «Современные классики». Открывает цикл книга Ольги Яриковой «Последний советский писатель» — о Юрии Полякове.Вышел целый том, тысяча страниц, что объясняется как насыщенностью творческой биографии писателя, так и стремлением реконструировать недавнее советское и постсоветское прошлое, напомнить о фактах и событиях, часто намеренно замалчиваемых или искажаемых. В книге впервые использованы не публиковавшиеся дневниковые и мемуарные тексты .
Зеркало ушедшей эпохи. Последний советский писатель
Фото: Вечерняя МоскваВечерняя Москва
Отрывок из книги Ольги Яриковой
...27 мая 1984 года произошло знаковое событие: три стихотворения Юрия Полякова были опубликованы в «Правде». Редактор отдела литературы «Правды», мягкий толстяк по фамилии Кошечкин, выслушав мои слова благодарности за публикацию, сказал, хитро улыбаясь: «Ну вот, Юра, вы теперь самый молодой советский классик!» — публикация в главной партийной газете, по тогдашним понятиям, считалась своего рода канонизацией.
Мы ни словом с ним не обмолвились о том, что без моего ведома строчки: «О ты, время, пока еще зла не делало мне» — переделали так: «Как все это пока еще ясно помнится мне!» В самом деле, о каком «зле времени» можно говорить, если общество под руководством партии движется куда положено? Советские писатели были понятливы. Впрочем, это еще цветочки! В «ЛГ», также без моего ведома, пошли куда дальше. В стихотворении «В карауле» у меня были строчки, которыми мне хотелось передать, как жутко мерзнет солдат на посту: «И греет руки стылый автомат». «Стылый» — «постылый» — задумался бдительный редактор и переиначил: «К груди прижав любимый автомат». Так и напечатали. Я, прочитав, заплакал, а потом долго не показывался на людях. Казалось, кто-нибудь обязательно подойдет и спросит: «Ну и где, чудила, твой любимый автомат?» Нет, никто не подошел...
А через год меня как «самого молодого классика» и комсорга Союза писателей включили — единственного из моего поколения — в список выступавших на вечере поэзии в «Лужниках» в рамках Всемирного фестиваля молодежи и студентов.
Я оказался на Малой арене вместе с Егором Исаевым, Риммой Казаковой, Игорем Шкляревским, Сильвой Капутикян, , , , Олжасом Сулейменовым, , , , приведшим за руку несчастную Нику Турбину — маленькую девочку с взрослым макияжем и ужимками светской львицы.
О, телефонные звонки,
Вы с Богом наперегонки! —
прочитала с салонной томностью юная поэтесса — новая игрушка Евгения Александровича. И двадцать тысяч любителей поэзии, заполнивших трибуны, одобрительно заревели. Я сидел, дожидался своего часа и думал о том, что прославиться на весь мир совсем не трудно, достаточно выйти к микрофону и прямо перед камерами, под софитами хлопнуться в обморок. Мой придавленный, но не побежденный до конца фобический невроз сладко леденил сердце этой милой перспективой.
Дело в том, что в пионерском возрасте я завалился без чувств на сцене Дома пионеров, выронив из рук знамя дружины, и прогремел на весь район. А тут я накануне пережил довольно сильный стресс: за день до вечера в «Лужниках» ко мне в ресторане ЦДЛ подошел Евтушенко, с которым я знаком прежде не был, и спросил:
— Вы Поляков?
— Я.
— Когда-нибудь вы будете этого стыдиться!
— Чего?
— Того, что согласились выступать в «Лужниках»!
— ?
— Вы понимаете, что вы далеко не самый талантливый поэт в поколении?
— Не самый... — кивнул я.
— Почему согласились?
— Меня назначили... — пролепетал я.
— Знаю, почему вас назначили! — сардонически усмехнулся лидер громкой поэзии, имея в виду то, что я комсорг писательской организации.
— Не я первый, не я последний, — ответил я, намекая на то, что лет пятнадцать назад Евтушенко и сам возглавлял ту же самую комсомольскую организацию.
— Вы не имеете права опозорить поколение! — рассердился он.
— Я постараюсь.
— У вас есть с собой книга?
— Есть. — Я достал из кармана только что вышедший в «Современнике» сборник «История любви».
— Дайте! — Он сел за столик, заказал кофе и стал брезгливо листать страницы с такой скоростью, точно владел искусством скорочтения.
Я сидел, как вспотевшая мышь, разглядывал золотой перстень с печаткой на его длинном пальце и вспоминал межировские строки, посвященные, как утверждали злые языки, лично Евгению Александровичу, которого он когда-то учил писать стихи:
На одной руке уже имея
Два разэкзотических кольца,
Ты уже идешь, уже наглея,
Но пока еще не до конца...
Наконец, лицо Евтушенко вздрогнуло, посветлело, и он поглядел на меня с тем прощающим удивлением, какое бывает у людей, если они узнают, что откровенно не понравившийся им неприятный субъект, оказывается, спас из полыньи ребенка.
— Вот это читайте! — Он ткнул пальцем в стихотворение, которое я написал еще в армии и даже сначала не хотел включать в сборник.
Называлось оно «Детское впечатление».
Христос ходил по водам, как по суше,
Хоть обладал такой же парой ног.
Мне десять лет — и я Христа не хуже,
Но по воде бы так пройти не смог.
Так значит, я — совсем не всемогущий?
И для меня есть слово «никогда»?!
Не может быть! Наверное, погуще
Была вода в библейские года...
— А мне сказали, вы вообще рифмовать не умеете... Умеете. Странно... — прощаясь, сказал мэтр с недоумением.
Поэтам свойственно думать, что, кроме них, никто не умеет писать стихи.
И вот я сидел в центре Малой арены «Лужников» и ждал своего часа. Отчитала голосом проснувшейся весталки Ахмадулина, отыграл «Казнь Стеньки Разина» сам Евтушенко, одетый в яркий гипюровый пиджак. Пришла и моя очередь. Я встал, плюнул в лицо своему неврозу, подошел к микрофону, посмотрел на футбольное обилие слушателей и прочитал «Ответ фронтовику» (то самое, которое так полюбилось Юлии Друниной):
Не обожженные сороковыми,
Сердцами вросшие в тишину,
Конечно, мы смотрим глазами другими
На вашу большую войну.
Мы знаем по сбивчивым, трудным рассказам
О горьком победном пути,
Поэтому должен хотя бы наш разум
Дорогой страданья пройти.
И мы разобраться обязаны сами
В той боли, что мир перенес...
Конечно, мы смотрим другими глазами,
Такими же, полными слез.
В конце на моих глазах засветились самые настоящие слезы. Мне долго хлопали. Но я знал: второго стихотворения читать нельзя — не по чину и не по возрасту. Я вернулся на место и поймал на себе запоминающий взгляд Евтушенко. Чести поколения я не посрамил.