Ещё

Заполярный дед сказал, что это лечебная граната 

Улица Ставского в Великих Луках носит такое название не потому, что Владимир Ставский имеет прямое отношение к гибели поэта . Хотя отдельные люди ценят Ставского именно за это (не за книги же типа «Станица» «Сильнее смерти» его ценить). У Владимира Ставского была такая должность — докладывать (доносить). Должность называлась: генеральный секретарь Союза писателей СССР. Если судить по рангу, Ставский (настоящая фамилия — Кирпичников) с 1936 по 1941 годы был главным писателем в Советском Союзе. Свой путь в литературу Ставский начинал как чекист. Служил в Особом отделе ВЧК. Подавлял восстания во время Гражданской войны. А после демобилизации занялся партийной «журналистикой», принимал участие в коллективизации. Затем партия послала его на писательскую работу (он был одним из создателей Союза писателей). Ставский возглавил не только Союз писателей, но и журнал «Новый мир». Параллельно издавались его книги: «Станица», «Разбег», «Сильнее смерти», «Атака», «На гребне»… Часто как корреспондент ездил на фронт — в Монголию, Финляндию… Любил совмещать журналистскую деятельность со снайперской. Убийство Мандельштама было тоже своего рода снайперским выстрелом. Требовалось точное попадание. 16 марта 1938 года Ставский написал : «Уважаемый Николай Иванович! В части писательской среды весьма нервно обсуждается вопрос об Осипе Мандельштаме. Как известно — за похабные клеветнические стихи и антисоветскую агитацию Осип Мандельштам был года три–четыре тому назад выслан в Воронеж. Срок его высылки окончился. Сейчас он вместе с женой живет под Москвой (за пределами „зоны“). Но на деле — он часто бывает в Москве у своих друзей, главным образом — литераторов. Его поддерживают, собирают для него деньги, делают из него „страдальца“ — гениального поэта, никем не признанного. В защиту его открыто выступали , И. Прут и другие литераторы, выступали остро…». Итак, генерального секретаря беспокоили не только Мандельштам, но и другие писатели — Валентин Катаев, Иосиф Прут… Народный комиссар внутренних дел СССР Николай Ежов, которого расстреляют только в 1940 году, очень внимательно прочитал сообщение Ставского. Свой донос Ставский оформил в виде просьбы, закончив своё письмо так: «Я обращаюсь к Вам, Николай Иванович, с просьбой помочь. За последнее время О. Мандельштам написал ряд стихотворений. Но особой ценности они не представляют, — по общему мнению товарищей, которых я просил ознакомиться с ними (в частности, тов. Павленко, отзыв которого прилагаю при сем). Еще раз прошу Вас помочь решить этот вопрос об Осипе Мандельштаме. С коммунистическим приветом. В. Ставский». Чтобы не повторять каждый раз слово «донос», его можно здесь время от времени заменять на что-нибудь аналогичное. Например, на «коммунистический привет». Генсек Союза писателей часто пользовался этим окололитературным приёмом — отправлял «коммунистические приветы». Иногда Ставского называют «самым бездарным из всех, побывавших на посту руководителя Союза писателей». Возможно, это так. Но определённые таланты у него всё же имелись, в том числе и связанные с эпистолярным жанром. Это была тонкая работа. Письма в Кремль или на Лубянку писать было не так просто. Ставский не мог открыто написать: это враг и его надо расстрелять. Надо было действовать тоньше, просить «помочь», чтобы не навлечь ответный гнев. А не писать туда, не докладывать о скрытых и явных врагах, он тоже не мог. Иначе бы на своём посту не удержался. Чекиста как раз и поставили на этот ответственный идеологический пост для того, чтобы он занимался чистками и следил за настроениями писателей — людей легко ранимых и часто несдержанных. Ещё один «коммунистический привет» Владимир Ставский отправил Иосифу Сталину. Его секретное письмо, датированное 16 сентября 1937, начинается словами: В связи с тревожными сообщениями о поведении , я побывал у него в станице Вешенской. Шолохов не поехал в Испанию на Международный конгресс писателей. Он объясняет это «сложностью своего политического положения в Вешенском районе». М. Шолохов до сих пор не сдал ни IV-й книги «Тихого Дона», ни 2-й книги «Поднятой целины». Он говорит, что обстановка и условия его жизни в Вешенском районе лишили его возможности писать…» Казалось бы, Шолохов был совсем не Мандельштам. Стихов об «усатом горце» не сочинял, но без сомнения представлял для Советской власти потенциальную опасность. И она была значительно больше, чем «антисоветские» стихи Мандельштама, о существовании которого большинство советских читателей не знало. Шолохов был уже одним из символов СССР. Поэтому его «метания» и сомнения, связанные с арестами его знакомых, живших в станице Вешенской, вызывали в Кремле тревогу. Ходили слухи, что Шолохов, опасаясь ареста, находится на грани самоубийства. В узком кругу шутили, что если так будет продолжаться, то автором «Тихого Дона» могут назначить кого-нибудь другого. О настроениях Шолохова Сталин знал и без всякого Ставского. Сталин и Шолохов переписывались. Из этих писем о характере Шолохова можно узнать значительно больше, чем читая его книги. Шолохов и сам был не чужд «коммунистическим приветам» — когда сообщал Сталину: «Во время сева колхозниками расхищается огромное количество семенного зерна. Крадут обычно из сеялок, т. к. сеяльщик имеет полную возможность „сэкономить“ на гектаре полпуда и пуд семенного зерна, передвинув в процессе работы рычажок контролирующего аппарата по высеву, допустим, с 8 пудов на 7, или с 7 на 6». Или когда уже после посещения Ставского написал Сталину: «В обкоме и в областном УНКВД была и еще осталась недобитой мощная, сплоченная и дьявольски законспирированная группа врагов всех рангов, ставившая себе целью разгром большевистских кадров по краю…». В то же время Шолохов прекрасно видел, к чему приводит коллективизация, и какие ужасы этому сопутствуют. Об этих ужасах Шолохов Сталину тоже сообщал: «Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском, Лебяженского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми?»Общение с Шолоховым вызвало у Владимира Ставского дополнительную тревогу (особенно после того, как Ставский прочитал неопубликованные страницы «Тихого Дона» и узнал от Шолохова, что тот не собирается делать Григория Мелехова большевиком). Вместо того чтобы дописывать «Тихий Дон», Шолохов заступался за своих ближайших друзей-коммунистов, которых к тому времени арестовали. «Какова же Вешенская обстановка у Шолохова? — докладывает Ставский Сталину. — Три месяца тому назад арестован б. секретарь Вешенского райкома ВКП (б) Луговой — самый близкий политический и личный друг Шолохова. Ранее и позднее арестована группа работников района (б. зав. РайЗО Красюков, б. пред. РИК’а Лыгачев и другие), — все они обвиняются в принадлежности к контрреволюционной троцкистской организации. М. Шолохов прямо мне заявил:— Я не верю в виновность Лугового, и если его осудят, значит и я виноват, и меня осудят. Ведь мы вместе все делали в районе». Ставский пытался Шолохова переубедить. Дескать, враг не дремлет. «Шолохов побледнел и замялся, — сообщал Ставский Сталину. — Из дальнейшего разговора со всей очевидностью вытекает, что он допустил уже в последнее время грубые политические ошибки». Ставский не мог не понимать, что в СССР бывает с людьми, совершавшими «грубые политические ошибки». Но Шолохова, в отличие от Мандельштама, арестовывать не стали. Шолохов был полезнее на свободе. Более того, Сталин решил, что проще выпустить из тюрьмы Лугового, Лыгачёва и Красюкова. Когда Ставский отправлял «коммунистический привет» Ежову, то в качестве аргумента в этом литературном споре, в который решили вовлечь НКВД, приложил рецензию писателя и бригадного комиссара Петра Павленко (чьим именем потом назвали улицу — на ней в Переделкино жил ). , о которой я писал здесь 24 октября, рассказывала, что Павленко принимал участие в ночном допросе её мужа ещё в 1934 году, во время первого ареста. И вот Ставский переправил Ежову на Лубянку новый отзыв Павленко: «Я всегда считал, читая старые строки Мандельштама, что он не поэт, а версификатор, холодный, головной составитель рифмованных произведений. От этого чувства не могу отделаться и теперь, читая его последние стихи. Они в большинстве своём холодны, мертвы, в них нет того самого главного, что, на мой взгляд, делает поэзию — нет темперамента, нет веры в свою строку… Язык стихов сложен, тёмен и пахнет Пастернаком…»Совместными усилиями Ставскому, Павленко и другим советскими писателям, чьими именами названы улицы российских городов, на этот раз удалось Мандельштама убить — отправив в лагерь, где он погибнет в декабре 1938 года. («Незадолго до смерти Мандельштам напишет на волю: «Здоровье очень слабое. Истощен до крайности. Исхудал, неузнаваем почти. Но посылать вещи, продукты и деньги не знаю, есть ли смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей…»). Жизнь Ставского не была связана с Псковом и Великими Луками, но погиб он именно здесь, рядом с деревней Турки-Перевоз, возле Невеля. Приехал на Калининский фронт как корреспондент. Похоронен в Великих Луках. О том, как именно погиб писатель-орденоносец, версии существуют разные. Понятно, что он собирал материал. Не только для газеты, но и для будущей книги — о девушках-снайперах. Это была длительная командировка. В наших краях он пробыл около четырёх месяцев — с лета 1943 года. Ставский собирал материал о женщинах-снайперах, а мы теперь знаем о последнем дне его жизни как раз из воспоминаний такого снайпера — Нины Лобковской (к концу войны командир женской роты снайперов Гвардии старший лейтенант Лобковская уничтожит 89 фашистов). Последний день Ставского — 14 ноября 1943 года — описан в книге «Фронтовые подруги». Нина Лобковская в ней рассказывала, что в тот снежный день «удалось убить двух немецких солдат, которые пилили дрова на противоположном берегу Ловати». И в это время появились давние знакомые: «наблюдатель Козлов и улыбающийся В. П. Ставский». Ставский, по словам Лобковской, «вспомнил, как накануне ему удалось подстрелить немца. Внимательно всматриваясь через окуляр снайперской винтовки в позиции противника, приговаривал:— Авось и мне повезёт поймать на колышек прицела какого-нибудь наглеца…». Пробыв полчаса, Ставский, так никого и не убив, отправился в соседнюю роту. Там он узнал, что неподалёку находится подбитый немецкий танк — «Тигр», и «Ставский загорелся мыслью вытащить его в тыл». Это был бы хороший трофей. «Сопровождавший Ставского капитан оставил Владимира Петровича в укрытии, — написала Нина Лобковская, — а сам пополз посмотреть, с какой стороны наиболее удобно приблизиться к танку. Владимир Петрович подождал немного, но не вытерпел и пополз за капитаном. Оказывается, за ними наблюдал вражеский пулемётчик. Капитана он пропустил, а Ставского смертельно ранил пулемётной очередью». Хоронить Владимира Ставского в Великие Луки приехал . Имя Ставского присвоили Невельскому детскому дому и улице в Великих Луках. На 9 мая 2015 года напишет статью под названием «Три улицы Ставского», в которой он напомнил, что это тот самый Ставский, который весной 1938 года «вызвал к себе поэта Мандельштама и вручил ему путевку на два месяца в дом отдыха в Саматихе в дальнем Подмосковье. В этом доме отдыха Мандельштама арестовали…»Кашин не призывал ничего переименовывать. Ему просто показалось существенным, что «в России есть три улицы, названных в честь человека, который написал донос на великого русского поэта и, вероятнее всего, лично заманил Мандельштама в ту ловушку, из которой его увезли в лагерь». «Знаете, почему я не призываю переименовывать улицы Ставского? — объяснил Олег Кашин. — Потому что боюсь обидеть ветеранов и заинтересованных лиц из смежных сообществ типа «Ночных волков». Ставский погиб на фронте. Он был фронтовым корреспондентом «Правды», стоял рядом со стреляющей снайпершей, и немцы убили обоих. Улица в Великих Луках названа его именем, потому что он там похоронен. С Днем Победы, Владимир Петрович. Не волнуйтесь — никто и никогда не посмеет отобрать у вас три ваших улицы, они будут всегда». Я «Ночных волков» и остальных обидеть не боюсь, но согласен — писателю, чекисту и снайперу больше не грозит ничего. Важно лишь знать — кто такой этот Ставский (большинство не знают). Знать не только про книги, но и про письма Сталину и Ежову. Но я бы на улице Ставского жить не хотел. Заполярный дед сказал, что это лечебная граната, И она отличается от учебной силой ударной. Но я не поверил. Над головой возвышалась громада. Громадная стена шаталась недаром. Лекарство оказалось чересчур сильным. Боги на Олимпе снисходительно ухмылялись, Адресуя ухмылки контуженным, убогим и сирым. (Переводчик перевёл: «Похмелялись» и испортил запись). Комары плотным строем наступали из тундры. Полярный день не давал спать заполярному деду. Победить свет и комаров скоро будет не трудно. Достаточно сжить всё живое со света. Было желание начать всё сначала, Смахнув с доски надоевшие за день фигуры. И светлое воинство не подкачало. Солнце светило, а дед ходил хмурым. Но слишком коротко заполярное лето. Вдохнул — тепло, а выдохнул — холод. Вечная мерзлота — неплохая примета, А лечебная граната — плохой довод. Смотрите, подвозят лечебный фугас. Не всем нравится этот способ увольнения в запас.
Видео дня. Древние монстры, которых не стоит воскрешать
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео