Истории
Люди
Вещи
Безумный мир
Места
Тесты
Фото

Борис Мессерер выпустил мемуары о Белле Ахмадулиной

Время 60-х годов прошлого века оказалось настолько уникальным, что, наверное, никогда не остановится поток желающих рассказывать о нем. Тем ценнее, когда вспоминают об этих годах и людях, которые в них проявились, современники-свидетели. Одна из таких книг увидела свет - в издательской группе "ЭКСМО-АСТ" в "Редакции Елены Шубиной". А то, что выход книги совпал с демонстрацией в телеэфире сериала о шестидесятниках "Таинственная страсть", снятого по одноименной книге , лишь подогревает к нему интерес.

Борис Мессерер выпустил мемуары о Белле Ахмадулиной
Фото: Российская ГазетаРоссийская Газета

В книге мемуаров выдающегося художника, графика, сценографа "Промельк : Романтическая хроника" также "оживает" романтичная и трагичная эпоха "шестидесятников" с ее противоречиями, воодушевлением и драматизмом. Книга охватывает большой временной отрезок - почти всю вторую половину двадцатого века и начало века двадцать первого. Автор воссоздает яркие портреты отца - выдающегося танцовщика и балетмейстера , матери - актрисы немого кино, красавицы , двоюродной сестры - великой балерины . Здесь образно и детально описан быт послевоенной Москвы и андеграунд шестидесятых-семидесятых, мастерская на Поварской, где собиралась вся московская и западная элита, и где родился знаменитый альманах "Метрополь".

Видео дня

Герои книги - Владимир Маяковский, , Лиля Брик, , , , , Василий Аксенов, , , , , Владимир Высоцкий, Лев Збарский, , Тонино Гуэрра, , Отар Иоселиани и другие - с некоторыми из них был знаком сам автор, о некоторых - слышал от своих близких.

Но главная героиня, как следует из названия - поэтесса Белла Ахмадулина, которая была супругой Бориса Мессерера в течение почти сорока лет. В этой книге - ее поэзия, ее воспоминания, записанные мужем на диктофон. Для того чтобы читатель мог глубже погрузиться в атмосферу того времени, издание проиллюстрировано фотографиями из личного архива автора. Читая книгу, невольно думаешь, как же повезло не только Борису Мессереру, что в его жизни большую роль играла такая женщина, как Белла Ахмадулина, но и ей самой - что рядом присутствовал такой человек, готовый помочь не только в бытовых вопросах, но у сумевший сохранить память о самом главном, что наполняло ее.

"Я был не сторонним наблюдателем, а участником этой безумной, но счастливой жизни. У меня всегда было много друзей, общение с которыми занимало значительную часть моего времени. Но главным моим жизненным инстинктом стало стремление хранить и беречь Беллу и ограждать от различных бытовых неурядиц. Мне удалось сразу после впечатления от ее красоты и фантастической одаренности разглядеть некую черту гибельности натуры, уязвимость и беззащитность Беллы как человека. Рассказ о человеческих взаимоотношениях и событиях нашей общей жизни - не главное для меня в этой книге. Важнее образ самой Беллы, который я хотел бы донести до читателя", - пишет Борис Мессерер.

С разрешения издательства публикуем отрывки из книги:

…Между людьми порой происходит что-то, чего они не могут понятьсами. Таких встреч во дворе было три. В последнюю из них Беллапредложила:

- Приходите через два дня на дачу Пастернака. Мы будем отмечатьдень его памяти.

Я мучительно представлял свое появление в этом священном для меня доме, имея только устное приглашение Беллы. В семь часов вечера назначенного дня я появился в Переделкине возле дома Пастернака. Ворота были, как всегда, распахнуты. Меня встретил большой рыже-коричневый чау-чау. По морде пса невозможно было прочитать его отношение ко мне. Я направился к дому. Позвонил и вошел. Вокруг стола сидела большая компания. Из гостей хорошо помню Александра Галича, Николая Николаевича Вильям-Вильмонта, Стасика Нейгауза и его жену Галю, Евгения Борисовича Пастернака и его жену Алену, Леонида Пастернака и его жену Наташу.

В центре сидела Белла. Гости, кажется, были удивлены моим приходом. Одна Белла радостно воскликнула:

- Как хорошо, что вы пришли!

И в пояснение окружающим добавила:

- Я пригласила Бориса в этот торжественный день и очень рада, что он сегодня с нами….

… Проверка человеческой сути

Мой такой недолгий успех продолжался, пока не получил Нобелевскую премию. В институте разразился скандал, да не только в институте, в институте только в малой степени. Всем объявили: этот писатель - предатель. Некоторые с легкостью подписывали обвинения, некоторые просто не понимали, о чем речь. Да, взрослые писатели, некоторые именитые писатели подписывали фальшивые проклятия Пастернаку. А мне просто сказали, что вот надо, совали эту бумагу… Хорошо, если уже в раннем возрасте человек понимает, что ты один раз ошибешься и потом всю жизнь, всю жизнь… Но мне и в голову не приходило ошибаться, я не могла этого сделать, это было бы так же странно, как, я не знаю, обидеть мою собаку или какое-то злодеяние.

Это касалось всех писателей, редко кому этого удалось избежать, то есть порядочные люди, конечно, так или иначе старались от этого уклониться как-то, хотя бы не замараться, сохранить свою опрятность, но некоторым это не удалось...

Исключение из Литинститута

...Исключали меня за Пастернака, а делали вид, что за марксизм-ленинизм. Я, естественно, не поспевала по этому предмету. У нас была преподавательница по диамату, а у нее был диабет, и я однажды перепутала диамат и диабет. Это диалектический материализм - диамат. Ну, мне тогда засчитывалось это как цинизм. Да нет, я не знала, я не хотела обидеть. "Каким-то диабетом вы называете учение…"

Мне прислали для последней переэкзаменовки преподавателя из Института марксизма-ленинизма, он был человек армянского происхождения и какой-то профессор. Он пришел для испытания, целая толпа студентов у двери стояла, мы три часа беседовали. Первый его вопрос был, конечно, про Пастернака, почему я не подписала. Я сказала, а я, честно, тогда еще не читала "Доктора Живаго", я сказала:

- Я же роман "Доктор Живаго" не читала, но это мой любимый поэт, как же я могу такое преступление совершать, это же против совести моей. И против поэта воздействовать вообще для всякого вредоносно….

В 1951 году, сдав первую летнюю сессию и приобретя апломб второкурсников, мы, студенты, уже выдержавшие испытание временем и трудностями постижения ремесла, с любопытством поглядывали на только поступивших и иногда покровительственно помогали им в решении каких-то малозначительных проблем, связанных с пребыванием в стенах института.

Вообще-то мы знакомились с младшими, только когда они в силу сложившейся традиции помогали нам сдавать проекты большого объема. В этот момент требовалась помощь "рабов", как мы называли наших младших сподвижников, бескорыстно помогавших в вычерчивании и покраске огромных досок готовившихся проектов.

Мне запомнился один вихрастый тоненький паренек с угловатыми движениями, самоотверженно трудившийся рядом с нами.

Фамилию его я тогда не знал, но зрительно отличал, потому что он выделялся интеллигентностью и проницательным взглядом.

К концу учебы в МАРХИ я уже подрабатывал художником-офор-мителем книг в издательстве "Советский писатель", которое располагалось тогда в Большом Гнездниковском переулке на одиннадцатом этаже дома № 10. ...Однажды среди посетителей издательства я встретил того вихрастого студента, учившегося на курс младше, на которого обратил внимание в институте.

Я был очень удивлен, увидев его в этих стенах, и спросил:

- А ты что здесь делаешь?

Он скромно ответил:

- Я пишу стихи, и здесь должна выйти моя книга.

Я удивился еще больше:

- А как же тебя зовут?

Он так же скромно ответил:

- Андрей Вознесенский.

Я так и застыл: мне никак не удавалось соотнести это имя, уже неоднократно слышанное, с внешностью студента, знакомого мне с момента его поступления в институт!

Первые стихи Вознесенского произвели на нас, учившихся на последних курсах МАРХИ, большое впечатление. В них замелькали столь близкие нам слова: колонны, пилоны, пилястры, фризы, фронтоны и другие архитектурные термины. В стихотворении "Пожар в Архитектурном институте" он писал:

Прощай, архитектура,

Пылайте широко,

Коровники в амурах,

Райклубы в рококо…

Такой взгляд со стороны на то, что мы проектировали, был нам внове, потому что позволял ироническое отстранение от нашего "серьезного" дела. Ведь мы по-прежнему "внедряли идеи Ренессанса" в убогое проектирование отечественных бытовых объектов.

В октябре 1974 года мы с Беллой впервые вместе вышли в свет в компании Андрея и Зои. Белла заказала по телефону столик в ресторане Дома литераторов, чего обычно не делала, и мы сидели вчетвером, соблюдая свою отдельность; многие подходили и хотели присесть к нам, но мы в тот вечер держались таким маленьким независимым человеческим островком.

Наша с Беллой жизнь и в дальнейшем тесно соотносилась с жиз-нью Андрея и Зои. В октябре 1981 года Андрей Вознесенский при-шел на открытие моей выставки, которая проходила в выставочном зале Московского союза художников на улице Вавилова, 65. В книге отзывов крупно, через весь разворот, написано рукой Андрея:

Боря! Кто бы думал в наши институтские годы, что ты так шикарно будешь пировать на выставке мирового эха?! Как я любил твои натюрморты тогда - а теперь - все сцены твои! Ура! Ура!

Андрей Вознесенский…

Андрей выступал и на закрытии выставки, читал свои стихи, стоя на столе, уставленном бутылками с шампанским. В тот вечер Белла тоже читала стихи, а Миша Жванецкий прочел несколько рассказов….

… Их соотношение по жизни было литературного свойства. Недавно в энциклопедии я прочитал, что творчество Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы называется эстрадной поэзией.

Думаю, в те годы никто бы не посмел так сказать. Выступления молодых поэтов перед многотысячными аудиториями можно смело назвать подвигом: они отбросили страх, не боялись читать стихи, в каждой поэтической строчке которых звучали новаторские темы и рифмы. Белла была исключительно строга к своему пребыванию на сцене и в дальнейшем, отвечая на вопросы, связанные с этим ее поэтическим периодом, говорила сдержанно и в высшей мере объективно, подчеркивая, что это было требование времени. И в конце непременно добавляла:

- В то время, когда мы находились в Москве на сцене, Иосиф Бродский был в архангельской ссылке. Об этом следует помнить всегда…

…Пик безумия наших отношений совпал с полным отсутствием денег.

Их, как нарочно, в это время мне не платили. Они просто отсутствовали. Причем у Беллы тоже. Ей тоже никто ничего не платил:

Звонила начальнику книги,

искала окольных путей

узнать про возможные сдвиги

в судьбе моих слов и детей.

Там - кто-то томился и бегал,

твердил: его нет! Его нет!

Смеркалось, а он все обедал,

вкушал свой огромный обед…

Должен сказать, что и деньги, на сегодняшний взгляд, как бы не были нужны - стоило перейти Калининский проспект, войти в Новоарбатский гастроном и посмотреть на ценники. Бутылка водки стоила 2 руб. 87 коп., колбаса "Отдельная" - 2 руб. 20 коп. за килограмм, оливки в полулитровой банке с проржавелой железной крышкой - 1 руб. 61 коп., а великий и подлинный деликатес - кильки - 87 коп. за полкило. Конечно, можно было разнообразить стол за счет рыночного продукта - картошки, грузинских трав, бочковой капусты, соленых огурцов, - что я иногда и делал.

Просить Беллу купить что-нибудь в гастрономе было бесполезно.

Заняв место в конце очереди, она пропускала всякого, кто нырял из одной очереди в другую, говорила: "Пожалуйста, будьте прежде меня!" Ей был невыносим озабоченный взгляд мечущихся, затравленных людей….

…Одна из самых главных наших с Беллой дружеских привязанностей - Булат Окуджава. Притягивая окружающих своим талантом, он крепко держал "оборону сердца", почти ни перед кем не открывался душой. В его непростой судьбе был и опыт "сына врага народа", и испытание войной: окопы, передовая, ранение, полученное под Моздоком, военный госпиталь, затем годы работы учителем в сельской школе.

Булату постоянно сопутствовала бедность, порожденная его не- суетным существованием и тем, что он не сделал ни одного ложного шага, не пытался прибегнуть ни к каким уловкам, чтобы улучшить свою жизнь. Лишь неожиданное открытие самого себя как творца и поэта-барда позволило Булату стать тем, кем он стал…

… Булат был старшим товарищем для всего нашего поколения. Возможно, он тоньше и острее всех нас ощущал жестокость и трагизм жизни, что заставляло его быть столь серьезным и отстраненным от житейских дрязг. Тяжкий крест памяти он с огромным достоинством нес по жизни… Белла часто обращалась к Булату за советом в трудных жизненных ситуациях. Обменивались они и стихотворными посланиями. Булат посвятил Белле "Песенку о ночной Москве" (1963), которую чаще называют "Надежды маленький оркестрик", к ней же обращены иронико-романтические строки "Считалочки для Беллы" (1972):

Я сидел в апрельском сквере.

Предо мной был божий храм.

Но не думал я о вере,

а глядел на разных дам.

И одна, едва пахнуло

с несомненностью весной,

вдруг на веточку вспорхнула

и уселась предо мной…

Последнее лето Беллы

…Свое последнее лето Белла провела на даче в Переделкине. Она ожидала моего приезда, ей нравилось сидеть рядом и вместе вспоминать прошлое. У Беллы были проблемы со зрением, она даже стихи не могла писать, а мне хотелось сохранить ее речь, ее размышления, неожиданные повороты мысли.

Я поведал Белле о своем желании записывать за ней то, что она мне рассказывала. Белла охотно согласилась. Я расспрашивал ее о любимых поэтах и писателях, о наших общих друзьях и, держа диктофон в руке, ловил буквально каждое произнесенное слово. Так родились эти записи. Кроме того, я включил в эту главу фрагменты из ее воспоминаний о дорогих ей людях.

Надеюсь, читатель разделит восхищение и любовь Беллы к таланту другого человека…