Ещё

Борис Мессерер выпустил мемуары о Белле Ахмадулиной 

Борис Мессерер выпустил мемуары о Белле Ахмадулиной
Фото: Российская Газета
Время 60-х годов прошлого века оказалось настолько уникальным, что, наверное, никогда не остановится поток желающих рассказывать о нем. Тем ценнее, когда вспоминают об этих годах и людях, которые в них проявились, современники-свидетели. Одна из таких книг увидела свет — в издательской группе «ЭКСМО-АСТ» в «Редакции Елены Шубиной». А то, что выход книги совпал с демонстрацией в телеэфире сериала о шестидесятниках «Таинственная страсть», снятого по одноименной книге , лишь подогревает к нему интерес.
В книге мемуаров выдающегося художника, графика, сценографа «Промельк : Романтическая хроника» также «оживает» романтичная и трагичная эпоха «шестидесятников» с ее противоречиями, воодушевлением и драматизмом. Книга охватывает большой временной отрезок — почти всю вторую половину двадцатого века и начало века двадцать первого. Автор воссоздает яркие портреты отца — выдающегося танцовщика и балетмейстера , матери — актрисы немого кино, красавицы , двоюродной сестры — великой балерины . Здесь образно и детально описан быт послевоенной Москвы и андеграунд шестидесятых-семидесятых, мастерская на Поварской, где собиралась вся московская и западная элита, и где родился знаменитый альманах «Метрополь».
Герои книги — Владимир Маяковский, , Лиля Брик, , , , , Василий Аксенов, , , , , Владимир Высоцкий, Лев Збарский, , Тонино Гуэрра, , Отар Иоселиани и другие — с некоторыми из них был знаком сам автор, о некоторых — слышал от своих близких.
Но главная героиня, как следует из названия — поэтесса Белла Ахмадулина, которая была супругой Бориса Мессерера в течение почти сорока лет. В этой книге — ее поэзия, ее воспоминания, записанные мужем на диктофон. Для того чтобы читатель мог глубже погрузиться в атмосферу того времени, издание проиллюстрировано фотографиями из личного архива автора. Читая книгу, невольно думаешь, как же повезло не только Борису Мессереру, что в его жизни большую роль играла такая женщина, как Белла Ахмадулина, но и ей самой — что рядом присутствовал такой человек, готовый помочь не только в бытовых вопросах, но у сумевший сохранить память о самом главном, что наполняло ее.
"Я был не сторонним наблюдателем, а участником этой безумной, но счастливой жизни. У меня всегда было много друзей, общение с которыми занимало значительную часть моего времени. Но главным моим жизненным инстинктом стало стремление хранить и беречь Беллу и ограждать от различных бытовых неурядиц. Мне удалось сразу после впечатления от ее красоты и фантастической одаренности разглядеть некую черту гибельности натуры, уязвимость и беззащитность Беллы как человека. Рассказ о человеческих взаимоотношениях и событиях нашей общей жизни — не главное для меня в этой книге. Важнее образ самой Беллы, который я хотел бы донести до читателя", — пишет Борис Мессерер.
С разрешения издательства публикуем отрывки из книги:
…Между людьми порой происходит что-то, чего они не могут понятьсами. Таких встреч во дворе было три. В последнюю из них Беллапредложила:
— Приходите через два дня на дачу Пастернака. Мы будем отмечатьдень его памяти.
Я мучительно представлял свое появление в этом священном для меня доме, имея только устное приглашение Беллы. В семь часов вечера назначенного дня я появился в Переделкине возле дома Пастернака. Ворота были, как всегда, распахнуты. Меня встретил большой рыже-коричневый чау-чау. По морде пса невозможно было прочитать его отношение ко мне. Я направился к дому. Позвонил и вошел. Вокруг стола сидела большая компания. Из гостей хорошо помню Александра Галича, Николая Николаевича Вильям-Вильмонта, Стасика Нейгауза и его жену Галю, Евгения Борисовича Пастернака и его жену Алену, Леонида Пастернака и его жену Наташу.
В центре сидела Белла. Гости, кажется, были удивлены моим приходом. Одна Белла радостно воскликнула:
— Как хорошо, что вы пришли!
И в пояснение окружающим добавила:
— Я пригласила Бориса в этот торжественный день и очень рада, что он сегодня с нами….
… Проверка человеческой сути
Мой такой недолгий успех продолжался, пока не получил Нобелевскую премию. В институте разразился скандал, да не только в институте, в институте только в малой степени. Всем объявили: этот писатель — предатель. Некоторые с легкостью подписывали обвинения, некоторые просто не понимали, о чем речь. Да, взрослые писатели, некоторые именитые писатели подписывали фальшивые проклятия Пастернаку. А мне просто сказали, что вот надо, совали эту бумагу… Хорошо, если уже в раннем возрасте человек понимает, что ты один раз ошибешься и потом всю жизнь, всю жизнь… Но мне и в голову не приходило ошибаться, я не могла этого сделать, это было бы так же странно, как, я не знаю, обидеть мою собаку или какое-то злодеяние.
Это касалось всех писателей, редко кому этого удалось избежать, то есть порядочные люди, конечно, так или иначе старались от этого уклониться как-то, хотя бы не замараться, сохранить свою опрятность, но некоторым это не удалось…
Исключение из Литинститута
…Исключали меня за Пастернака, а делали вид, что за марксизм-ленинизм. Я, естественно, не поспевала по этому предмету. У нас была преподавательница по диамату, а у нее был диабет, и я однажды перепутала диамат и диабет. Это диалектический материализм — диамат. Ну, мне тогда засчитывалось это как цинизм. Да нет, я не знала, я не хотела обидеть. «Каким-то диабетом вы называете учение…»
Мне прислали для последней переэкзаменовки преподавателя из Института марксизма-ленинизма, он был человек армянского происхождения и какой-то профессор. Он пришел для испытания, целая толпа студентов у двери стояла, мы три часа беседовали. Первый его вопрос был, конечно, про Пастернака, почему я не подписала. Я сказала, а я, честно, тогда еще не читала «Доктора Живаго», я сказала:
— Я же роман «Доктор Живаго» не читала, но это мой любимый поэт, как же я могу такое преступление совершать, это же против совести моей. И против поэта воздействовать вообще для всякого вредоносно….
В 1951 году, сдав первую летнюю сессию и приобретя апломб второкурсников, мы, студенты, уже выдержавшие испытание временем и трудностями постижения ремесла, с любопытством поглядывали на только поступивших и иногда покровительственно помогали им в решении каких-то малозначительных проблем, связанных с пребыванием в стенах института.
Вообще-то мы знакомились с младшими, только когда они в силу сложившейся традиции помогали нам сдавать проекты большого объема. В этот момент требовалась помощь «рабов», как мы называли наших младших сподвижников, бескорыстно помогавших в вычерчивании и покраске огромных досок готовившихся проектов.
Мне запомнился один вихрастый тоненький паренек с угловатыми движениями, самоотверженно трудившийся рядом с нами.
Фамилию его я тогда не знал, но зрительно отличал, потому что он выделялся интеллигентностью и проницательным взглядом.
К концу учебы в МАРХИ я уже подрабатывал художником-офор-мителем книг в издательстве «Советский писатель», которое располагалось тогда в Большом Гнездниковском переулке на одиннадцатом этаже дома № 10. …Однажды среди посетителей издательства я встретил того вихрастого студента, учившегося на курс младше, на которого обратил внимание в институте.
Я был очень удивлен, увидев его в этих стенах, и спросил:
— А ты что здесь делаешь?
Он скромно ответил:
— Я пишу стихи, и здесь должна выйти моя книга.
Я удивился еще больше:
— А как же тебя зовут?
Он так же скромно ответил:
— Андрей Вознесенский.
Я так и застыл: мне никак не удавалось соотнести это имя, уже неоднократно слышанное, с внешностью студента, знакомого мне с момента его поступления в институт!
Первые стихи Вознесенского произвели на нас, учившихся на последних курсах МАРХИ, большое впечатление. В них замелькали столь близкие нам слова: колонны, пилоны, пилястры, фризы, фронтоны и другие архитектурные термины. В стихотворении «Пожар в Архитектурном институте» он писал:
Прощай, архитектура,
Пылайте широко,
Коровники в амурах,
Райклубы в рококо…
Такой взгляд со стороны на то, что мы проектировали, был нам внове, потому что позволял ироническое отстранение от нашего «серьезного» дела. Ведь мы по-прежнему «внедряли идеи Ренессанса» в убогое проектирование отечественных бытовых объектов.
В октябре 1974 года мы с Беллой впервые вместе вышли в свет в компании Андрея и Зои. Белла заказала по телефону столик в ресторане Дома литераторов, чего обычно не делала, и мы сидели вчетвером, соблюдая свою отдельность; многие подходили и хотели присесть к нам, но мы в тот вечер держались таким маленьким независимым человеческим островком.
Наша с Беллой жизнь и в дальнейшем тесно соотносилась с жиз-нью Андрея и Зои. В октябре 1981 года Андрей Вознесенский при-шел на открытие моей выставки, которая проходила в выставочном зале Московского союза художников на улице Вавилова, 65. В книге отзывов крупно, через весь разворот, написано рукой Андрея:
Боря! Кто бы думал в наши институтские годы, что ты так шикарно будешь пировать на выставке мирового эха?! Как я любил твои натюрморты тогда — а теперь — все сцены твои! Ура! Ура!
Андрей Вознесенский…
Андрей выступал и на закрытии выставки, читал свои стихи, стоя на столе, уставленном бутылками с шампанским. В тот вечер Белла тоже читала стихи, а Миша Жванецкий прочел несколько рассказов….
… Их соотношение по жизни было литературного свойства. Недавно в энциклопедии я прочитал, что творчество Ахмадулиной, Вознесенского, Евтушенко, Окуджавы называется эстрадной поэзией.
Думаю, в те годы никто бы не посмел так сказать. Выступления молодых поэтов перед многотысячными аудиториями можно смело назвать подвигом: они отбросили страх, не боялись читать стихи, в каждой поэтической строчке которых звучали новаторские темы и рифмы. Белла была исключительно строга к своему пребыванию на сцене и в дальнейшем, отвечая на вопросы, связанные с этим ее поэтическим периодом, говорила сдержанно и в высшей мере объективно, подчеркивая, что это было требование времени. И в конце непременно добавляла:
— В то время, когда мы находились в Москве на сцене, Иосиф Бродский был в архангельской ссылке. Об этом следует помнить всегда…
…Пик безумия наших отношений совпал с полным отсутствием денег.
Их, как нарочно, в это время мне не платили. Они просто отсутствовали. Причем у Беллы тоже. Ей тоже никто ничего не платил:
Звонила начальнику книги,
искала окольных путей
узнать про возможные сдвиги
в судьбе моих слов и детей.
Там — кто-то томился и бегал,
твердил: его нет! Его нет!
Смеркалось, а он все обедал,
вкушал свой огромный обед…
Должен сказать, что и деньги, на сегодняшний взгляд, как бы не были нужны — стоило перейти Калининский проспект, войти в Новоарбатский гастроном и посмотреть на ценники. Бутылка водки стоила 2 руб. 87 коп., колбаса «Отдельная» — 2 руб. 20 коп. за килограмм, оливки в полулитровой банке с проржавелой железной крышкой — 1 руб. 61 коп., а великий и подлинный деликатес — кильки — 87 коп. за полкило. Конечно, можно было разнообразить стол за счет рыночного продукта — картошки, грузинских трав, бочковой капусты, соленых огурцов, — что я иногда и делал.
Просить Беллу купить что-нибудь в гастрономе было бесполезно.
Заняв место в конце очереди, она пропускала всякого, кто нырял из одной очереди в другую, говорила: «Пожалуйста, будьте прежде меня!» Ей был невыносим озабоченный взгляд мечущихся, затравленных людей….
…Одна из самых главных наших с Беллой дружеских привязанностей — Булат Окуджава. Притягивая окружающих своим талантом, он крепко держал «оборону сердца», почти ни перед кем не открывался душой. В его непростой судьбе был и опыт «сына врага народа», и испытание войной: окопы, передовая, ранение, полученное под Моздоком, военный госпиталь, затем годы работы учителем в сельской школе.
Булату постоянно сопутствовала бедность, порожденная его не— суетным существованием и тем, что он не сделал ни одного ложного шага, не пытался прибегнуть ни к каким уловкам, чтобы улучшить свою жизнь. Лишь неожиданное открытие самого себя как творца и поэта-барда позволило Булату стать тем, кем он стал…
… Булат был старшим товарищем для всего нашего поколения. Возможно, он тоньше и острее всех нас ощущал жестокость и трагизм жизни, что заставляло его быть столь серьезным и отстраненным от житейских дрязг. Тяжкий крест памяти он с огромным достоинством нес по жизни… Белла часто обращалась к Булату за советом в трудных жизненных ситуациях. Обменивались они и стихотворными посланиями. Булат посвятил Белле «Песенку о ночной Москве» (1963), которую чаще называют «Надежды маленький оркестрик», к ней же обращены иронико-романтические строки «Считалочки для Беллы» (1972):
Я сидел в апрельском сквере.
Предо мной был божий храм.
Но не думал я о вере,
а глядел на разных дам.
И одна, едва пахнуло
с несомненностью весной,
вдруг на веточку вспорхнула
и уселась предо мной…
Последнее лето Беллы
…Свое последнее лето Белла провела на даче в Переделкине. Она ожидала моего приезда, ей нравилось сидеть рядом и вместе вспоминать прошлое. У Беллы были проблемы со зрением, она даже стихи не могла писать, а мне хотелось сохранить ее речь, ее размышления, неожиданные повороты мысли.
Я поведал Белле о своем желании записывать за ней то, что она мне рассказывала. Белла охотно согласилась. Я расспрашивал ее о любимых поэтах и писателях, о наших общих друзьях и, держа диктофон в руке, ловил буквально каждое произнесенное слово. Так родились эти записи. Кроме того, я включил в эту главу фрагменты из ее воспоминаний о дорогих ей людях.
Надеюсь, читатель разделит восхищение и любовь Беллы к таланту другого человека…
Видео дня. Вещи, о которых грезили советские женщины
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео