Ещё

Из подвалов доносится «музыка революций» 

Впервые о Надежде Павлович я узнал, когда читал о . Потом её фамилия постоянно встречалась в книгах об Александре Блоке. Когда знакомишься с биографиями Марии Юдиной или , то снова возникает её фамилия. Павлович знала их всех — Блока, Есенина, Гумилёва, Брюсова, Белого, Пастернака, Ахматову… А умерла в год московской Олимпиады. Так, наверное, было с современниками Пушкина, дожившими до Пушкинской речи Достоевского. У Надежды Павлович есть даже произведение, написанное совместно с Есениным. Точнее, авторов было целых четверо — Сергей Есенин, Сергей Клычков, Михаил Герасимов и она. Это был киносценарий с громким названием «Зовущие зори». Сценарий, как и многое другое, написанное в то время этими авторами, оказался довольно вульгарным. Начало такое: «Внутренность большого металлургического завода. Утро. Работа в полном ходе. На первом плане у токарного станка Молотов и Саховой. Молотов, время от времени жестикулируя, четко и отрывисто разговаривает с Саховым, который углублен в работу. Пробегает юркий, невысокого роста рабочий с кипой прокламаций и раздает их. Молотов бросает работу, подходит к Саховому в упор, кладет ему руку на плечо и трясет его, как будто хочет разбудить…». Это революционная агитка. Чтобы «народным массам» было интересно смотреть — на экран подразумевалось перенести мелодраматические страсти. Герои палят из разных видов оружия («Назаров стреляет из браунинга. Белогвардеец падает к ногам лежащего Молотова. Наташа бросается к Молотову…»). Так как все четверо авторов киносценария были поэтами, то стихи в сценарии тоже присутствовали — авторства «пролетарского поэта» Михаила Герасимова («Труба, как факел надмогильный, // Кадит безмерно в небеса, // Но все живей сквозь дым кадильный // Звезд златоокая краса…»). Герасимова большевики расстреляют в 1937 году. Сценарий перенести на экран не удалось. Слишком масштабное подразумевалось произведение — со штурмом Кремля и другими массовыми сценами. Пролеткультовские поэты и примкнувший к ним Есенин тогда бредили мировой революцией. Одна из частей фильма так и должна была называться: «На фронт мировой революции». В руках одного из героев должна была оказаться газета «Правда» с крупным заголовком: «Мировая революция разгорелась в громадный пожар». Сценарий заканчивался словами: «Пение толпой и войсками „Интернационала“, торжественное и воодушевленное». Этот сценарий в четырёх частях Надежда Павлович впервые смогла опубликовать в альманахе «Литературная Рязань» только в 1957 году. К тому времени из четырёх авторов-революционеров в живых останется только она. Есенин повесится, Клычкова и Герасимова расстреляют в 1937 году. «Все мы были очень разными, — напишет в воспоминаниях Надежда Павлович, — но все мы были молодыми, искренними, пламенно и романтически принимали революцию — не жили, а летели, отдаваясь её вихрю. Споря о частностях, все мы сходились на том, что начинается новая мировая эра, которая несет преображение (это было любимое слово Есенина) всему — и государственности, и общественной жизни, и семье, и искусству, и литературе…». Вот этот самый вихрь их и закрутил. И не только их, но и вообще тех, с кем Надежда Павлович общалась, кого боготворила (Блока), кого презирала (Гумилёва). Вихрь унёс многих, причём Блока и Гумилёва в один месяц — в августе 1921 года. Четверо поэтов скооперировались неспроста. Это была такая концепция. По словам Павлович, поэты рассуждали так: «Обособленность человеческая кончается, индивидуализм преодолеется в коллективе. Вместо „Я“ в человеческом сознании будет естественно возникать „Мы“». Решили творить коллективом. , сочинявший под Порховом роман «Мы» (читайте о Замятине здесь 14 октября) сделал это намного убедительнее. А поэты старались создать новую форму: художественно-документальную, с привлечением кинематографа. Поэты в то время всерьёз интересовались кино. Успешнее всего это получалось у Владимира Маяковского, который в том же 1918 году снялся в фильме «Барышня и хулиган» (в основе сценария Маяковского была повесть Эдмондо д'Амичиса). В фильмографии Маяковского были ещё «Не для денег родившийся», «Закованная фильмой»… У Есенина такого успеха не было. На экран он не пробился. В Псковскую губернию Надежда Павлович приехала в детстве — в 9 лет из Латвии в 1905 году. Училась в Новоржевской прогимназии, а потом оказалась в Пскове, поступив в Александровскую женскую гимназию, находившуюся на улице Гоголевской. Первые стихи она опубликовала в 1911 году в газете «Псковская жизнь». С Псковом у неё вообще было много связано. «Русские песни я услышала только в 9-10 лет на Псковщине», — написала она в воспоминаниях. Стихи Надежды Павлович той поры — стандарт провинциальной лирики. Незатейливые пейзажные зарисовки на местную тематику, достойные того, чтобы опубликовать их в «Псковской жизни»: «Великая в закатном блеске, // Все небо в пурпурном огне; // Мороз рисует арабески // На голубом моем окне…». Пролеткультовского напора ещё не чувствуется. Обычные девичьи наблюдения. В разных послереволюционных литературных союзах Надежда Павлович занимала секретарские должности. Вот протокол № 1 от 4.VII.1920 г. общего собрания Петроградского отделения Всероссийского профессионального Союза Поэтов: «Присутствуют: Блок, Оцуп, Эрберг, Рождественский, , Нельдихен, Павлович. Председатель Блок, секретарь Павлович». Позднее состав петроградского отделения немного изменился. «Председателем был избран Блок, — рассказывала Надежда Павлович, — секретарями Рождественский и я, членами президиума были Оцуп, Лозинский, Эрберг, Зоргенфрей. Позднее в президиум вошла и М. М. Шкапская». Из всех перечисленных, как минимум трое были из Пскова — Мария Шкапская, Вильгельм Зоргенфрей (о нём читайте здесь 3 ноября) и Надежда Павлович. «Когда я попала на вечер Блока в Петрограде, — вспоминала Надежда Павлович, — то сразу почувствовала разницу в настроениях московской и здешней публики. Реакционно настроенная часть литераторов охладела к нему после поэмы «Двенадцать». Среди молодежи выделялась группа начинающих поэтов — учеников Н. С. Гумилёва, явно оппозиционная по отношению к Блоку». О Гумилёве и «гумилятах» Надежда Павлович отзывалась нехорошо: «Гумилёв и „гумилята“ держались особым кланом, чувствуя свою связь с акмеизмом и старым „Цехом поэтов“… Гумилёв держал себя „метром“. Мелкие черты лица — действительно, словно с „персидской миниатюры“, — осанка и движения офицера. Надменный и втайне застенчивый, считающий поэзию как бы государством в государстве, а себя ее законодателем, русским Мелларме, он говорил о Блоке: „Он лучший из людей, не только лучший русский поэт, но и лучший из всех, кого я встречал в жизни. Джентльмен с головы до ног. Чистая, благородная душа, но он ничего не понимает в стихах, поверьте мне“ (Э. Голлербах. „Воспоминания о Гумилёве“). Поэма „Двенадцать“ для него была принципиально неприемлема. Думаю, что и самая форма поэмы шокировала его. Для Блока же „гумилёвщина“ была непереносима». Это была неприязнь революционеров к контрреволюционерам. О Блоке Павлович писала потом много и в прозе, и в стихах, сочинила о нём даже целую поэму — конечно же, в 12 главах. В воспоминаниях Надежды Павлович о Блоке есть такие строки: «Особенно раздражало его пагубное, как он считал, влияние Гумилёва на молодежь, уводящее от „музыки революции“, которую Блок призывал неустанно слушать». Под «музыку революции» тогда «танцевали» многие, уловив ритм и надеясь одним насилием победить другое насилие. Путь оказался тупиковый, но тогда «поэты-революционеры» этого не понимали, считая, что их поэзия связана с жизнью, а поэзия того же Гумилёва от жизни оторвана. Надежда Павлович позднее напишет: «Искусство для искусства, самодовлеющее, оторванное от самого смысла жизни, от развития или потрясений народной жизни, — для Блока было глубоко враждебно. Все его принципиальное расхождение с Гумилёвым выражено в последней предсмертной статье „Без божества, без вдохновенья“, самое название которой звучит, как точная формула. Они „стопят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма“, — писал Блок»Но уже в конце 1921 года, задолго до появления этих воспоминаний, противопоставление Блока и Гумилёва стало неактуальным. Надежда Павлович отправится в монастырь — в Оптину Пустынь. Это будет в 1921 году. К тому времени Надежда Павлович, не оставляя секретарской революционной деятельности, перешла от умершего Александра Блока к живой Надежде Крупской. Резкие переходы от православия к идее всемирной революции (она же — «мировой пожар») и обратно удивлять не должны. Достаточно перечитать поэму «Двенадцать» Блока (о Блоке читайте здесь 7 августа). Революционные идеи были заменой христианской вере, частично с ней пересекаясь. А с врагами революционеры поступали так, как в средневековье поступали с веротступниками. Первоначально старец Нектарий Оптинский () считал, что Оптина Пустынь не для таких как Надежда Павлович. Но потом своё отношение к ней переменил, благословив её на послушание. Она прожила в монастыре два года, работая в Оптинском краеведческом музее. Но монастырь в 1923 году закрыли, а старца Нектария арестовали. Далеко увозить не стали, превратив в тюрьму монастырский хлебный корпус. Как рассказывали очевидцы: «Он шёл по мартовской обледеневшей дорожке и падал. Комната, куда его посадили, была перегорожена не до самого верха, а во второй половине сидели конвоиры и курили. Старец задыхался от дыма. В Страстной Четверг его увезли в тюрьму в Козельск. Позднее из-за болезни глаз старца перевели в больницу, но поставили часовых…». Здесь как раз и пригодились связи Надежды Павлович. Ссылаясь на знакомство с женой Ульянова (Ленина), она представилась внучкой Нектария. Большевики не стали оптинского старца наказывать слишком строго (как позднее наказали других, связанных с монастырём). Основательницу Оптинского краеведческого музея Лидию Защук и архимандрита Исаакия Оптинского (Ивана Бобракова) большевики расстреляют в 1938 году, а протоиерея Сергия Мечёва — в 1942. Лидию Защук (игуменью Августу) будут допрашивать 16 суток подряд, не давая спать и садиться. Когда она падала, ей обливали холодной водой, стараясь узнать имена сестёр монастыря. Вскоре всех расстреляют и тайно закопают в лесу на 162-м километре Симферопольского шоссе под Тулой. Характерно, что арестуют их примерно тогда же, когда арестуют соавторов Надежды Павлович — Михаила Герасимова и Сергея Клычкова. В 1918 году, когда Надежда Павлович, Сергей Есенин, Михаил Герасимов и Сергей Клычков мечтали о новой эре и преображении («начинается новая мировая эра, которая несет преображение»), то не совсем это имели в виду. С Оптиной Пустынью так или иначе будет связана вся оставшаяся жизнь Надежды Павлович (арестованного, а позднее расстрелянного Сергия Мечёва она в тюрьме посещала), тайно под псевдонимами публиковала богословские статьи в «Богословских трудах» (под именем архиепископа Антония (Мельникова)). Так что «архиепископ Антоний» — это тоже Надежда Павлович. В 70— годы она добивалась реставрации Оптиной Пустыни. В 1974 году Оптина Пустынь всё-таки получила статус памятника культуры и была поставлена на государственную охрану. Как писала Надежда Павлович, «Разбойник Опта правил свой разбой // Над тихой Жиздрой, на холмах зеленых. // И рядом с Оптой стали мы с тобой, // Повинные в деяньях беззаконных…». Ещё в 20-е годы Надежда Павлович (под псевдонимом ) занималась литературной критикой, делала переводы (например, Яна Райниса, о котором читайте здесь 12 октября). Воспоминания в стихотворной форме она часто писала в стихах. Самое известное — поэма о Блоке, написанная ещё до войны, но изданная только в 1962 году. Она многое сочиняла «в стол», издавая, в основном, детские книги или переводы. Свою поэму о Блоке она одному из первых прочитала Владимиру Пясту — поэту и биографу Блока. «Пяст, слушая поэму, очень волновался, потом сказал — над ней хочется плакать, — написала Надежда Владимиру Княжнину. — Это не потому, что она такая хорошая, а потому что мне удалось дать некоторые черты и слова А. А.. Они каким-то чудом легли в стих. Я тогда во сне даже видела стихи. Сейчас в свободные часы дорабатываю, исправляю, а кончить надеюсь летом». У Надежды Павлович много таких стихотворных воспоминаний — о Горьком, Брюсове, , Ахматовой… И, конечно, о Есенине («Голубоглазый озорной мальчишка, // С ребятами по стежке полевой // Ходил он в школу, ночь не спал за книжкой, // Но иногда бывал он сам не свой…»). В 60-е годы она снова писала о Пскове и окрестностях — в циклах «Пушкин в Михайловском» и «В родном Пскове». Эти стихи стилистически совсем не отличаются от тех, что она публиковала в Пскове в 1911-1914 годах: «Снова девочка-гимназистка, // Я стою у впаденья Псковы. // Снова небо июньское близко// Всем пожаром своей синевы. // И стены, и древние башни, // Белеющий пух тополиный… // Я помню не полдень вчерашний — // Столетия половину…». Большинство псковских поэтов последних лет тридцати пишут в той же стилистике о том же самом. Пскова, Мирожка, Великая, собор, простор, дозор, «величавая стать»… О преображении она тоже не забудет: «А сколько для сердца здесь внове: // И люди, и песни, и зданья! В ожившем стремительном Пскове // Эпохи я слышу дыханье…». Из подвалов доносится «музыка революций». На неё накладывается молитва. Вихри враждебные всё ещё вьются. Брусчатка чем-то алым залита. Что это может быть? Но что бы ни было — это можно пить. Столбы, боги, святые, сумерки… Над площадью разносится первый гром. На площади толкутся одни лишь умники. Но какой-то дурак движется напролом. Кто это может быть? Кто бы ни был — его невозможно убить. В самом центре разгорается весёлый пожар, Но самый умный истерику закатил, Руки заломил и к сердцу прижал. Из подвала доносится революционный мотив. Что это? Новое средство рвотное? Но чтобы ни было — музыка и слова народные.
Видео дня. Грязные секреты Османской империи
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео