Ещё

«Живым классиком я себя не чувствую» 

Вали Экспорт приехала в школу перформанса PYRFYR при Галерее на Солянке
Фото: Imago/SKATA
В школу перформанса PYRFYR при Галерее на Солянке приехала, пожалуй, главная женская фигура в истории перформанса — , современница венского акционизма, знаменитая своими радикальными действиями, без которых трудно представить современный художественный мир. О том, как жить в современном мире, выставлять перформанс в музеях и найти в себе мужество, с ВАЛИ ЭКСПОРТ поговорила МАРИНА АНЦИПЕРОВА.
— Каким вы видите мир сейчас? Спрашиваю, потому что мне кажется, что ваше поколение дожило до удивительного момента. Ваши протесты услышали, те новые формы искусства, которые вы когда-то придумали и считали странными, стали общепринятыми. Вы попытались вынести искусство на улицу — и так оно и случилось. Что вы чувствуете, глядя на все это?
— Нельзя говорить, что все случилось: впереди, я уверена, нас ждет много нового, и будет другое время. Желание художников выразить себя безгранично. А что касается того, что мои работы внесли серьезный вклад и изменили мир вокруг, — так это было всегда задачей и причиной моего искусства. Художники, которые живут сегодня, также должны ставить себе эту задачу, но я замечаю, что они этого не делают. Они довольно отстранены от происходящего. Я не знаю, почему так. Может быть, причина во времени, в котором мы живем. Может быть, они беспокоятся о легкой карьере. Когда я начинала, то мы не думали о карьере и арт-рынке. Для нас этого просто не было.
— А что вы чувствуете спустя столько лет, когда смотрите на свои работы? С кем я ни говорила о них, все удивляются, насколько актуальными они остаются после стольких лет — и по-прежнему дерзкими. Как вы думаете, почему это так?
— Это интересный комментарий, на который мне трудно ответить. Живым классиком я себя не чувствую: я живой художник, который дальше занимается искусством и делает работы. По поводу того, что мои старые работы актуальны, я могу дать молодым художникам только совет следовать моему примеру. Время абсолютно изменилось, но те предметы искусства, что я делаю, не только останавливают время, документируют его, но и живут во времени — и из будущего смогут сказать, о том, какое будет время сейчас.
— Вы вышли на улицы, чтобы не показывать свое искусство в репрессирующих музеях, где было искусство для буржуазии. Вашему поколению удалось заставить музеи измениться? Это первый вопрос. И второй: как вам кажется, каким образом можно сохранять перформанс в музеях — когда повторила вашу культовую работу, вы деликатно отметили, что она сделала другую работу и в другом контексте. А если бы, например, молодые художники захотели повторить ваши ключевые работы — как бы вы к этому отнеслись?
— На всех работах есть копирайт. Их из-за этого просто нельзя повторить, и я бы очень этого не хотела. Абрамович стала исключением. Она принадлежала к моему поколению и, кроме того, повторяла работы других художников — в том числе и перформансы . Если бы художники сегодня хотели повторить какие-то работы, то их мог бы остановить копирайт, но и я бы тоже не хотела, чтобы это происходило, это было бы неправильно. Та работа случилась в то время и была им обусловлена. Чтобы ее повторить, многого просто не хватает. Понимаете, образ живет в общественном пространстве, исторический контекст, общественный контекст искусства — всего этого уже нет.
— И о молодых художниках: кого вы отмечаете для себя, кто подает надежды?
— Если бы я знала, то стала бы коллекционером. Тогда тоже было неизвестно, кто из нас выдержит испытание временем.
— Еще один вопрос о молодости. Почему вы больше не занимаетесь перформансом? Насколько я помню, ваша последняя работа случилась в 2007 году на Венецианской биеннале. Крис Берден и Вито Аккончи в своих работах ушли от перформанса тоже. Как вы думаете, возможности перформанса исчерпаны или перформанс — это просто удел молодых?
— Это решение художников, и мне сложно его комментировать, Я могу говорить только за себя. Я и раньше занималась перформансом, но не только — еще занималась видеоартом, концептуальной фотографией, инсталляцией, кино и фильмами. Перформанс не был для меня главной и основной зоной и областью, хотя он был для меня очень важен. И мой перформанс очень связан с женским телом и моим телом. Почему перестают заниматься перформансом другие художники, я не знаю, наверное, потому что можно использовать другие медиа и другие формы художественного высказывания. Мой последний перформанс — Еxpanded Сinema — действительно случился в Венеции в 2007 году, но я не думаю сейчас, что я перестала и перестану им заниматься, и никто не может знать, перестану я или нет.
Преимущество перформанса в том, что ты можешь работать со многими медиа одновременно. Можно брать даже живопись — хотя это, конечно, очень старый способ художественного выражения. Перформанс одновременно интермедиальный и мультимедиальный — разные медиа работают внутри и связаны между собой, зависимы друг от друга, а в случае перформанса они работают вместе и создают что-то.
— То искусство, что случилось в Вене, было реакцией на внутренние раздоры в Европе, студенческие волнения в мире. Вы, в свою очередь, боролись за новое искусство и права женщин в нем. За что, как вам кажется, художникам нужно бороться сегодня?
— На наше творчество повлияли даже не столько сами студенческие волнения, перформативность уже была внутри художников — благодаря группе Fluxus и другим хэппенингам — но вы все это знаете, конечно, из истории искусств. Мое поколение хотело провоцировать, это было необходимо для нашего времени. Мы хотели сделать громкое художественное заявление, и я не понимаю, почему это заявление не важно делать художникам сегодня. Я не могу дать никаких универсальных советов, каждый нашел свою формулу во времени. А сегодня художники живут в очень репрессивном обществе. Странно, что выставку Фабра собираются закрывать из-за чучел животных. Странно, что многие напряжения в обществе связаны с религией. Как мы можем жить в обществе, где одна религия будет говорить, что мы не можем выставлять одно, а другая — что другое? Мы живем в мультикультурном обществе и хотим в нем жить, но, если религия будет заправлять нашей политикой в искусстве… это симптом того, что не все в порядке.
— В России на это накладывается разрыв в общественном восприятии искусства. Мне хотелось бы адресовать вам одно высказывание главы одного из наших главных музеев , которая считает, что после второй половины XX века искусство настолько сильно изменилось, что ему вообще следует придумать другое слово, как бы его называть. То есть она в принципе отрицает преемственность традиции. Вы же в одном из интервью рассматриваете работы свои и коллег в едином русле новых медиа 1950–1960-х. Что бы вы ответили ей?
— Давайте посмотрим на традиционное искусство. Темы войны и насилия — они все там [есть]. И они остались такими же, только у них сейчас в наше время другая форма выражения. Героизм и победа — это все уже было. Вместе с тем, конечно же, очевидно, что понятие «искусство» стало намного шире, появились такие направления, как arte povera, все эти вещи с телом были еще и раньше, но появились концептуальное искусство и искусство кино, потому что появились новые медиа.
— Мой последний вопрос будет скорее личным. Как найти в себе храбрость, чтобы делать то, что нужно, когда тебе страшно?
— Может быть, страх может дать эту смелость.
Видео дня. Угон самолета, который 40 лет оставался загадкой
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео