Ещё

Но всё это в прошлом, и день стал длинней. Декабрь — банкрот 

Вчерашний текст по техническим причинам долгое время выглядел не так, как задумывалось. Не удалялось то, что должно быть удалено, зато исчезло то, что удалению не подлежало. Было, а потом вдруг необъяснимо исчезло. Это я обнаружил только сегодня утром. Так что приходится извиняться и говорить, что последние четыре строки стихотворного текста полдня отсутствовали. Строк там должно быть 16, иначе они не имеют никакого смысла. …Одна из самых любопытных страниц жизни Софьи Ковалевской — её взаимоотношения с Достоевским. Об этом я упоминал, когда писал здесь об Анне Жаклар (14 сентября) и Фёдоре Достоевском (3 декабря). Софья Ковалевская, тогда ещё носившая фамилию «Корвин-Круковская», вспоминала свою первую встречу с писателем, на которого первоначально смотрела как на «редкого зверя»: «…Я сидела тут же, не вмешиваясь в разговор, не спуская глаз с Фёдора Михайловича и жадно впивая в себя всё, что он говорил. Он казался мне теперь совсем другим человеком, совсем молодым и таким простым, милым и умным. «Неужели ему уже 43 года! — думала я. — Неужели он в три с половиной раза старше меня и больше чем в два раза старше сестры! Да притом ещё великий писатель: с ним можно быть совсем как с товарищем!» И я тут же почувствовала, что он стал мне удивительно мил и близок…». Позднее она изменит отношение к этому человеку. Но ту встречу она запомнит на всю свою короткую жизнь. В воспоминаниях Ковалевской сказано: «Какая у вас славная сестрёнка! — сказал вдруг Достоевский совсем неожиданно, хотя за минуту перед тем говорил с Анютой совсем о другом и как будто совсем не обращал на меня внимания. Я вся вспыхнула от удовольствия, и сердце моё преисполнилось благодарностью сестре, когда в ответ на это замечание Анюта стала рассказывать Фёдору Михайловичу, какая я хорошая, умная девочка, как я одна в семье ей всегда сочувствовала и помогала. Она совсем оживилась, расхваливая меня и придумывая мне небывалые достоинства. В заключение она сообщила даже Достоевскому, что я пишу стихи: „право, право, совсем недурные для её лет!“ И, несмотря на мой слабый протест, она побежала и принесла толстую тетрадь моих виршей, из которой Федор Михайлович, слегка улыбаясь, тут же прочёл два-три отрывка, которые похвалил…». Едва ли это были хорошие «вирши». Некоторые стихи, которые Софья Ковалевская сочинила в разные годы, сохранились. Они очень слабенькие: «Если ты в жизни хотя на мгновенье // Истину в сердце твоём ощутил, // Если луч правды сквозь мрак и сомненье // Ярким сияньем твой путь озарил…». И так далее в том же духе. Они даже слабее, чем стихи Достоевского («Мы верою из мёртвых воскресали, // И верою живёт славянский род. // Мы веруем, что бог над нами может, // Что Русь жива и умереть не может!»). Не думаю, что Достоевский с его рифмами («может» / «не может») был в поэзии большой авторитет. Но не стихами Ковалевская, впрочем, как и Достоевский, прославилась, и не взаимоотношениями с Достоевским. Названия её работ весьма разнообразны. «О приведении некоторого класса абелевых интегралов третьего ранга к интегралам эллиптическим», «Нигилистка», «К теории дифференциальных уравнений в частных производных», «Нигилист», «Воспоминания о Джордже Эллиоте»…Научные работы перемежались с мемуарной прозой, публицистикой и даже очерками о литературе. Кое-что при жизни не выходило — во всяком случае — на русском языке. Например, очерк о Салтыкове-Щедрине, напечатанный в 1889 году в шведской газете Stockholms Dagblad (по-русски его опубликуют только в 1934 году). Из этого очерка можно сделать много выводов, и один из них — что Софья Ковалевская, несмотря на свои литературные знакомства, в литературе разбиралась не очень хорошо. В очерке, посвящённом памяти Салтыкова-Щедрина, она перечисляет, по её мнению, русских «гениальных писателей» примерно одного поколения: «Тургенев, Достоевский, Толстой, Некрасов, Гончаров, Салтыков (Щедрин) и г-жа Крестовская». Это слишком смелое заявление. Надежду Хвощинскую-Зайончковскую, публиковавшую многие свои книги под псевдонимом «В. Крестовский», трудно назвать гениальным писателем. Более того, ей при жизни не без основания предъявляли претензии в «идеализации пошлости». «Сельский учитель», «Джулио» «В ожидании лучшего», «Пансионерка»… Это её произведения. Но Софья Ковалевская смело поставила Хвощинскую-Зайончковскую в один ряд с Толстым и Достоевским. В математике, судя по всему, она разбиралась намного лучше. И разбираться в ней начала в раннем детстве, когда в шестилетнем возрасте вместе с отцом — отставным генерал-лейтенантом артиллерии — появилась в родовой усадьбе Корвин-Круковских в Полибино (сегодня это Великолукский район Псковской области, где расположен музей-усадьба Софьи Ковалевской). Стены её детской в усадьбе Полибино были оклеены лекциями профессора Михаила Остроградского о дифференциальном и интегральном исчислении. Не знаю, насколько случайно эти листы оказались на стенах детской. Пишут, что не хватило обоев, и в ход пошли листы с напечатанными формулами. Девочка разглядывала их часами, «стараясь понять, что же значат эти загадочные символы»? Формулы не покидали её и тогда, когда она выходила за пределы детской. Будущий профессор математики ходила по дому и проводила в уме математические расчёты, удивляя домашних, прежде всего — свою старшую сестру Анну — будущую участницу Парижской коммуны. Анна Корвин-Круковская спрашивала маленькую Софью Корвин-Круковскую, которая была на семь лет младше: «Как ты можешь решать эти скучные задачи по арифметике?». «Разве математика может быть скучной?» — удивлялась в ответ младшая сестра. Скучным может быть всё. История, литература… И математика в том числе. Даже жизнь может быть скучной, если её проживать неумно. Но у сестёр Корвин-Круковских жизнь оказалась бурная и совсем не скучная. Софья Ковалевская не походила на поглощённого одними интегралами учёного. Достаточно вспомнить эпизод с её появлением в революционном Париже 1871 года, где она, как и её старшая сестра, помогала раненым восставшим. Вскоре там появился и примчавшийся из Полибино их отец генерал Василий Корвин-Круковский — вызволять из тюрьмы мужа Анны — автора книги «Теория коммунизма» Шарля Виктора Жаклара. Миссия удалась. И вскоре старшая сестра Софьи Ковалевской и её муж поселились в Псковской губернии — в Полибино. Причём, автор «Теории коммунизма» жил в России под фамилией «Жаклар-Корвин». Ещё до появления в жизни революционера Жаклара у Анны Корвин-Круковской был совсем другой жених — Достоевский. Так, судя по воспоминаниям Ковалевской, продолжалось до тех пор, пока между женихом и невестой не завязался спор о роли женщины. («Да разве евангелие написано для светских дам?» — задал риторический вопрос писатель, а потом, «оглядев всех злобным, вызывающим взглядом,.. забился в свой угол». — Так описывала эту сцену Ковалевская). После этого перспективы свадьбы были уже туманны. Софья Ковалевская вспоминала: «У вас дрянная, ничтожная душонка! — горячился тогда Фёдор Михайлович, — то ли дело ваша сестра! Она ещё ребенок, а как понимает меня! Потому что у неё душа чуткая!». На ту же самую историю можно взглянуть, например, глазами Ивана Шмёлёва (о Шмелёве читайте здесь 14 ноября). В публикации Игоря Волгина «Достоевский в изгнании. Переписка И. С. Шмелева и И. А. Ильина» это описывается так: «Особенно занимает Шмелёва вопрос о связи образа Аглаи с её прототипом, с интимными фактами биографии Достоевского: „О Софье Ковалевской… Так у ней была ещё сестра, — кажется — зародыш „Аглаи“… Та „Аглая“ — в которую был Достоевский влюблён (она ему рукопись рассказа принесла, и он — врезался!), мучила Достоевского, издевалась над ним… а он… что он вытворял! Это после смерти 1-й жены. Вот откуда зародился „идиот“, по моему домеку!.. Это — себя он, раздавленного… и — до-да-вил-таки. И — ухлопал свою „аглаю“… — она в революцию кинулась, с каким-то французом! (Аглая с политическим эмигрантом и плутом, тут и патер-иезуит припутан.)“ Конечно, Шмелев опирается на воспоминания С. В. Ковалевской, где описывается роман Достоевского с её сестрой Анной Васильевной Корвин-Круковской, позднее вышедшей замуж за француза Жаклара, будущего участника Парижской коммуны». Действительно, генерал Епанчин и вся его семья из романа «Идиот» сильно напоминают генерала Корвин-Круковского и его семью. Софья Ковалевская в главе «Достоевский» описывает, как это виделось ей: «Он же (Достоевский — Авт.), со своей стороны, стал обнаруживать небывалую нервность и придирчивость по отношению к ней; стал требовать отчёта, как она проводила те дни, когда он у нас не был, и относиться враждебно ко всем тем людям, к которым она обнаруживала некоторое восхищение. Достоевский совершенно перестал импонировать Анюте; напротив того, у неё явилось даже желание противоречить ему, дразнить его…». Не знаю, как в других местах, а в Псковской области Софью Ковалевскую часто путают с Софьей Перовской. Даже споры возникают — кто жил в доме напротив духовной семинарии — Перовский или Ковалевские? (теперь это улица Советская, а когда-то — Великолукская). Никакие Ковалевские там жить не могли хотя бы потому, что «Ковалевский» — это фамилия мужа Софьи Корвин-Круковской, доставшаяся ей в результате заключения фиктивного брака. Но какая-то опосредованная связь между двумя Софьями имеется. После того как дочь бывшего псковского вице-губернатора Софья Перовская осуществила убийство императора Александра II, Софья Ковалевская покинула Россию. В её биографии так и пишут: «После убийства Александра II Софья Васильевна с дочкой уехала в Берлин». К тому времени Ковалевская защитила докторскую диссертацию. Разумеется, это было не в России, а в Геттингенском университете. Её научные интересы были разнообразны. Она занималась математическим анализом (дифференциацией уравнения и аналитическими функциями), астрономией (формой колец Сатурна), механикой (вращением твёрдого тела вокруг неподвижной точки)…О Софье Ковалевской снято несколько художественных фильмов. К примеру, трёхсерийный «Софья Ковалевская» с Еленой Сафоновой в главной роли. Шведы сделали о Ковалевской фильм «Гора на обратной стороне луны» — по новелле Агнеты Плейель и Леннарта Юльстрема. Фильм так называется потому, что на обратной стороне Луны есть вершина, названная именем первой в мире женщины-профессора математики. Ещё чаще героиня Ковалевская появляется в фильмах о Достоевском. Биография её действительно кинематографична, в том числе и потому, что трагична. Умерла она неожиданно в 41 год. Одна из последних фраз, сказанных ею: «Слишком много счастья». Имелся в виду её роман с Максимом Ковалевским, родственником мужа-учёного Владимира Ковалевского, который к тому времени покончил жизнь самоубийством (из-за невыполненных долговых обязательств). Когда-то брак с Владимиром Ковалевским (палеонтологом, любимым учеником Чарлза Дарвина) действительно был фиктивным (он понадобился для того, чтобы сбежать от родительской опеки и свободнее заниматься наукой). Но позднее он превратился в настоящий. Вот маленькое стихотворное послание, написанное Софьей Владимиру Ковалевскому в Полибино в 1875 году: «Твоей смуглянке скучно, мужа ожидает. // Раз десять в сутки на дорогу выбегает. // Собаки лай, бубенцов звонких дребезжанье // В ней возбуждают трепет ожиданья. // И вновь бежит она и, обманувшись вновь, // Клянёт мужей неверных и любовь». «Когда Софа много лет спустя разговаривала со мной о своей прошлой жизни, она с наибольшей горечью выражала всегда следующую жалобу: „Никто меня никогда не любил искренне“, — вспоминала подруга Ковалевской Юлия Лермонтова. — Когда я возражала ей на это „Но ведь муж твой тебя любил горячо!“ — она всегда отвечала: „Он всегда любил меня только тогда, когда я находилась возле него. Но он умел отлично обходиться и без меня“. Муж предпочёл умереть, оставив жену и 5-летнюю дочь Софью (Фуфу). Этому предшествовали несколько очень странных лет жизни. Ковалевские занимались не наукой, а предпринимательством — недвижимостью. Строили и продавали дома в Петербурге, подключив к делу супругов Жакларов. Но потом всё пошло не так. Софья Ковалевская вспоминала: „В то время всё русское общество было охвачено духом наживы и разных коммерческих предприятий. Это течение захватило и моего мужа, и отчасти, должна покаяться в своих грехах, и меня самое. Мы пустились в грандиозные постройки каменных домов, с торговыми при них банями. Но всё это кончилось крахом и привело нас к полному разорению“. От края пропасти Владимир Ковалевский попытался отойти, занявшись нефтяным бизнесом, но окончательно прогорел. Так что, для того чтобы обеспечить себя и дочь, Софья Ковалевская была вынуждена писать театральные рецензии… Женщине-учёному в России наукой заниматься было затруднительно. И Ковалевская отправилась в Швецию. Там женщину-учёного приняли — навсегда. Она там умерла, похоронена. Там школа её имени (Sonja Kovalevsky-skolan), стипендии, улица в Стокгольме…Последние месяцы жизни складывались для Софьи Ковалевской „слишком хорошо“. Правда, в других источниках говорится, что роман между профессором Максимом Ковалевским и профессором Софьей Ковалевской „постепенно сошёл на нет“. В любом случае, она возвращалась домой — из Ниццы через Берлин в Стокгольм (лекции там читала на немецком и шведском), простудилась, получила воспаление лёгких с осложнениями. Она заболела потому, что поменяла маршрут возвращения. Первоначально должна была ехать через Данию, но там была эпидемия оспы. Тогда пришлось ехать в объезд, а для этого сменить транспорт и сесть в открытый экипаж — других не оказалось…В Стокгольме Ковалевская жила потому, что там ей было проще заниматься наукой. В России многие академики-мужчины к ней относились с настороженностью, если не сказать хуже… Ей казалось, что после того как она была всё-таки избрана членом-корреспондентом на физико-математическом отделении Российской академии наук, всё изменится. Но в учёном мире по-прежнему оставалось много людей с предрассудками. Женщина-учёный? Для них это было неприемлемо. Можно вспомнить слова Достоевского: „Да разве евангелие написано для светских дам?“ Только теперь речь шла не о евангелии, а о научных работах. А в Норвегии Ковалевскую избрали председателем математической секции конгресса естествоиспытателей Скандинавских стран. Софья Ковалевская говорила: „Я получила в наследство страсть к науке от предка, венгерского короля Матвея Корвина; любовь к математике, музыке и поэзии — от деда матери с отцовской стороны, астронома Шуберта; личную любовь к свободе — от Польши; от цыганки— прабабки — любовь к бродяжничеству и неуменье подчиняться принятым обычаям; остальное — от России“. У Бориса Носика есть книга под названием „Тот век серебряный, те женщины стальные…“, в которой тоже приводится это одно из самых известных высказываний Софьи Ковалевской. Носик пишет: „А какие тогда были женщины! Красота, одарённость, дерзость, непредсказуемость…“. Все эти качества у Ковалевской были. Но в нужный момент не хватило тепла. Когда под рукой ледяной камертон — Ищешь тепла. Холодные струны, звонкий капрон. Сажа бела. Была, не была — так уходит зима, Растворяясь в дыму. Бесснежный декабрь лишь недавно взимал Налоги на тьму. Но всё это в прошлом, и день стал длинней. Декабрь — банкрот. И тот, кто темней, тот бесспорно бедней, Но рвётся вперёд. Подальше отсюда, к теплу, за кордон. Тает в руках ледяной камертон.
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео