Валентин Распутин и Евгений Евтушенко разошлись на переломе истории 

Валентин Распутин и Евгений Евтушенко разошлись на переломе истории
Фото: Российская Газета
Что же это было с нами? Неприятие классического направления русской литературы? Помрачение ума на почве политики? Или просто оскудение души?..
Мстительное и многолетнее замалчивание было замалчиванием собственного сердца. Как об этом не помнить? Можно ли забыть, что последние четверть века жизни Валентина Распутина прошли в страдании и тревоге, в одиноком стоянии за то, что зовется народной душой. За то, чтобы мы оставались людьми.
Вот почему так важна публикация, которую вам предстоит прочитать. Она принадлежит перу Леонида Шинкарева — замечательного очеркиста, чьи публикации памятны нескольким поколениям читателей «Известий». Шинкарев имел счастье дружить и с Валентином Григорьевичем, и с другим героем этой публикации — . Он относился к ним одинаково благоговейно и тяжело пережил (и до сих пор переживает!) тот разрыв, что произошел между Валентином Распутиным и Евгением Евтушенко в конце 1980-х годов. Шинкарев попытался понять механизмы распри, разрушившей не только добрые отношения писателя и поэта, но и само культурное пространство России.
Сейчас много говорится о толерантности, но почему-то конфликтов разгорается вокруг нас все больше, и редкое СМИ не участвует в этих унылых схватках. Окопы ненависти давно вырыты и в социальных сетях, где так или иначе живет каждый из нас. Поэтому мне кажется, что очерк Леонида Шинкарева адресован не только журналистам и литераторам, но и всем читателям.
"Вдова Клико" на Краснопресненской
Весной 1972 года с Валентином Григорьевичем Распутиным мы в одно время оказались в Москве. Остановились в разных гостиницах, а созвонившись, выяснили, что оба приглашены к Евгению Евтушенко. «У меня шампанское, ты такого не пил. „Вдова Клико“, из Парижа!» — говорил он по телефону каждому из нас. Иркутяне, мы бы и так с радостью повидали земляка, никакой заманки не требовалось. Но «Вдова…» не помешает.
Встретились у метро «Баррикадная» и к условленному времени были на Краснопресненской, у подъезда первой сталинской высотки. На разных этажах тут живут , , , , , , … И мы робко входим в лифт…
Седьмой этаж. Квартира Евтушенко мне знакома — и собрание в прихожей редких книг, в том числе русской эмиграции, и по стенам картины Пикассо, Сикейроса, Шагала, Пиросмани, Целкова — хочется рассматривать часами. Теперь и Валентина не оторвать от книг. Розанов! Шмелев! Ремизов! Адамович… Где еще их подержишь в руках!
Галина Семеновна выставляет на стол тарелки со снедью и высокие нефритовые бокалы — работу иркутских камнерезов по заказу Евгения Александровича. А вот и «Вдова…» — любимый напиток Пушкина и его друзей-лицеистов. За разговорами о сибирских новостях и литературе бутылку быстро опустошили. Хозяин пошел за второй. А когда и в ней ничего не осталось, Евгений Александрович развел руками: «Ребята, мне очень жаль, но „Вдовы…“ больше нет… Но есть не хуже! Грузинское „Мукузани“. Прекрасное вино! Только что из Тбилиси. Нет возражений?»
Мы смущены не тем, что кончилось одно вино и будет другое, а обременяющей хозяев суетой. Наговориться не можем — нам хорошо!
А Галина Семеновна в дверях, смотрит на мужа в упор и говорит отчетливо, с паузами, выделяя каждое слово:
"Женя! Как же тебе не стыдно! К тебе пришли! Твои сибирские друзья!.. "
Мы с Валентином вжали головы в плечи.
"Ты так их ждал!.. И теперь жалеешь для них французского шампанского?! У тебя же целый ящик на кухне! "
Мы не смеем поднять глаза. Не смотрим друг на друга. Не знаем, как реагировать. Женя тоже опустил голову.
Воцарилось молчание. Галина Семеновна в дверях, и ни с места.
Немая сцена.
Не знаю, сколько прошло минут. По-моему — вечность.
Но вот Евгений Александрович вскидывает голову. И такие искренние, виноватые, умоляющие глаза: «Ребята, простите меня! Подумал: будут еще гости, а шампанского уже нет… Ты прощаешь, Леня? Нет, скажи! А ты, Валя? Правда?!»
Евгений Александрович идет на кухню, в дверях обнимает Галю и возвращается веселый, с ящиком «Вдовы…» на плече. «Не разойдемся, пока не прикончим! Прикончим, ребята? Нет, вы скажите!»
Два пути для одной России
В те годы Распутин относился к Евтушенко как к мэтру, дорожил его поддержкой, рад был его статье о повести «Живи и помни» (1974). А когда у Евтушенко затормозится публикация «Ягодных мест» (1981), Валентин Григорьевич, уже лауреат Государственной премии СССР, напишет предисловие: «Это соединившая в себе литературу и гражданственность агитация за все лучшее в нашем обществе, за все лучшее в человеке и лучшее в мире, когда мир за два-три последних десятилетия в несколько раз стал меньше, а в человеке открылись новые и, конечно, не только прекрасные высоты и глубины…»
Общности воззрения на суть ремесла оказалось недостаточно, чтобы не дать шальным ветрам эпохи раскидать земляков в разные стороны.
Танки Кантемировской дивизии под Москвой.
Первые строки новейшей русской истории обагряются кровью. Этим оборачивается спор «демократов» у власти с оппонентами о том, как обустроить Россию.
В пекле событий — Евгений Евтушенко и Валентин Распутин.
Недавно близкие друг другу, обласканные читательской любовью, теперь они знамена противоборствующих политических сил. У оппонентов свои герои, историки, философы, равно озабоченные судьбой несчастной Родины. Но как часто бывает, в общественных заварушках и масса людей случайных, в том числе окололитературная шушера, для которой все вокруг — потеха, можно смаковать чужие реплики и науськивать действующих лиц друг на друга. О, Русская земля! Почему мы так сами с собой?
Общество идет вразнос, рушатся старые дружбы, подписываются воззвания, для противной стороны оскорбительные.
Раскалывается единая писательская организация. Знаменем одной становится в том числе Распутин, знаменем другой — в том числе Евтушенко.
"Раскол был неизбежен — как и при всякой революции. Он вызывался антинациональной направленностью событий 1989-1991 годов. Если одна часть литературы, космополитическая, откровенно издевалась над всем национальным и далее над русским именем, а вторая составляла содержание и дух этого национального — какое тут может быть братание?! По телевидению была устроена бессменная вахта черниченок и евтушенок, чтобы ни на минуту не умолкал поток проклятий по адресу советского и русского… Раскол в литературе был неизбежен и, думаю, полезен".
Это Валентин Григорьевич Распутин — новых окаянных дней.
К слову, ни прежде, ни потом я не слышал из уст Евтушенко «проклятий по адресу советского и русского»; жанр проклятий вообще не из его репертуара.
Для Евтушенко судьба России — в переходе от тоталитарного устройства к демократическим свободам, частному предпринимательству, сближению с западной цивилизацией. А для гражданина, где бы он ни был, хоть и в Оклахоме, чем бы ни занимался России во благо, родина единственна.
"А любил я Россию всею кровью, хребтом — ее реки в разливе и когда подо льдом, дух ее пятистенок, дух ее сосняков, ее Пушкина, Стеньку и ее стариков…" Любя Отечество, нет нужды замыкаться в государственных границах, не раз меняющих свои очертания на памяти даже одного поколения. Явившись в мир из родного гнезда, из лучшего для тебя на белом свете пространства, в космическую эру ты можешь парить над землею птицей, которой открыт земной шар.
Для Распутина судьба России — в религиозно-нравственном возрождении на основе почвенничества, патриотической идеологии, сохранения самобытности, традиционных ценностей, собственного пути развития; миссия России — в спасении себя и погрязшего в грехах человечества. И пусть «нет такого монастыря, нет заповедника, где бы можно было отгородиться от мира. Но у русского человека не остается больше другой опоры, возле которой он мог бы укрепиться духом и очиститься от скверны, кроме Православия. Все остальное у него отняли или он промотал. Не дай Бог сделать это последнее».
Не думаю, не хочется думать, что эти два пути несовместны.
"Распутин не наш!"
Задумав взять тогда у Распутина интервью для слывших демократическими «Известий», я не допускал мысли, что газета, в которой я работал три десятка лет, однажды откажется от имени Валентина Распутина как писателя «не нашего». Это все равно, как если бы в XIX веке в какую-нибудь газету пришел автор «Войны и мира», а там бы засомневались, стоит ли его печатать: «не так думает». Да ведь так думает Толстой!
Валентин Григорьевич не сразу с затеей соглашается. Ставит условие: в материале, нами вычитанном и завизированном, редакция без нашего ведома не поправит ни слова.
Но как мне ручаться, я не главный редактор. «При попытках что-либо поправить снимем материал с полосы», — обещаю я, уповая на авторское право.
Но до полосы не дошло.
В «Известиях» уже новые, незнакомые люди. Газета продана и перепродана новым хозяевам. Молодой заместитель главного редактора, кажется выпускник , поднимает из-под очков глаза: «Это кто — Распутин? Что он такого написал? Почему мы должны давать ему трибуну?!»
Несу десять страниц приятелю, когда-то известинцу, теперь он важный чин в «Литературной газете». Он прочитал и обнял: «Спасибо! Отлично, ставим в ближайший номер!» Проходит неделя, две… Звонок: «Понимаешь, такое дело. Собралась редколлегия. Со всех сторон крики: „Распутин не наш! Пусть печатается в „Советской России!“
Только месяца два спустя беседу с Валентином Григорьевичем удалось опубликовать с его согласия в малотиражной центристской „Парламентской газете“ — там тоже оказался знакомый по „Известиям“. Подготовленный с Распутиным материал назывался: „Люди будут вздрагивать при словах „деятель культуры“. С подзаголовком: „Валентин Распутин о „русском фашизме“, „еврейском вопросе“ и „общественном согласии“.
В последний момент Валентин Григорьевич попросил взять в заглавие строку из текста: „Вернуть уважение и достоинство русскому имени“.
Далее привожу фрагменты из публикации (“Парламентская газета“, 6 мая 1999).
Горькая перeкличка
На вопрос, не думает ли Валентин Григорьевич, что в это трудное для России время (политического противостояния) интеллигенция остается единственной надеждой на объединение народа и предотвращение междоусобицы, ответ:
“Нет, на интеллигенцию как на силу объединительную, смиряющую, удобряющую сердца и души сейчас рассчитывать нельзя. Никто ей не поверит. Кредит своего доверия она полностью и надолго выбрала в конце 80х — начале 90х. Это был интеллигентский сатанизм, сравнимый разве что с событиями весны 1917 года, когда либералы сплошь становились радикалами и привели общество к умопомрачению. Интеллигенция и тогда, разумеется, была неоднородной, неоднородна она и теперь.
У интеллигенции национальной и космополитической разные взгляды на судьбу России, но для большинства людей она одним миром мазана. Даже у самых любимых десять-пятнадцать лет назад, у самых уважаемых… прежнего авторитета нет и быть не может. Людям все равно, что с их недавними любимцами. Последние сами приговорили себя к общественному небытию, отдав свои авторитеты — политикам, разрушителям страны и культуры».
Распутина упрекают в антисемитизме.
"Ни в детстве своем в приангарской деревне Аталановке, ни в юности, прошедшей в Сибири, я понятия не имел ни о каком антисемитизме. В деревне у нас вела торговлю женщина — еврейка по имени Сима. Она всех выручала, деревня жила с ней душа в душу. А когда колчаковцы увели ее и утопили в проруби, в каждой избе это было как личное горе… Да и сейчас приезжай в любую деревню, заговори об этой проблеме — люди не поймут, о чем речь. Не поймут ни антисемитизма Макашова, ни какого-то другого отношения к евреям. Этого вопроса не существует. Я уверен: это дело грязной политики, которая творится наверху.
Из истории, связанной с высказываниями Макашова и последовавшей за этим сверхнеразумной реакцией, можно сделать только один вывод: антисемитизм действительно кому-то нужен. Нужен он евреям? Нет. Русским? Тоже нет.
Но его так яростно нагнетают, с такой неутомимостью вбивают в сознание, что совершенно ясно: из антисемитизма хотят сделать взрывоопасное оружие, усиливающее напряженность в стране. Не поверю, будто не понимают, что это палка о двух концах. Макашова Россия знала плохо. Теперь его знают всюду, и ореол «невинно пострадавшего» устроен ему безукоризненный. Так со злом не борются — так зло творят".
Говорим о «русском фашизме»:
"Чеканного шага колонн со свастикой мне не приходилось видеть ни наяву, ни на экранах. Столь чеканного, чтобы от него бросало бы в дрожь. То, что происходит, это демонстрация отрядами своего существования, не больше того. Всем ведь хочется, чтобы их принимали за силу. Мне приходилось уже говорить, что я не приемлю фашистскую символику — ни баркашовских, ни каких-либо других отрядов. Для людей, переживших войну, она имеет только один смысл, связанный с гитлеризмом. В сознании русского человека навсегда отчеканилась эта символика как опасная. Превосходство своей нации над другой, право распоряжаться их судьбой, казнить и приказывать — в русском характере этого нет совершенно. Ни один этнос с древности и до наших дней, при всяких властителях и разных порядках в России не исчез с российской карты. Разве это ни о чем не говорит?
Если вернуться к отрядам со свастикой, такие отряды есть по всему миру. Политический плюрализм расплодил крайности духовного и нравственного экстремизма. То же и в культуре: когда насаждается глумление над святынями, сплошная грязь, разнузданность, разрушительность, эта опасность ничуть не меньшая, чем отряды, которые разгуливают по Москве или каким-то другим городам.
Так почему же только в России это явление превращено в смертельную угрозу для всего человечества? По причине, надо думать, той же самой, что и антисемитизм, — не дотягивает или не добирает до масштабов настоящего зла. Приходится сознательно вздувать события так, будто вся Россия и есть одна огромная для всех угроза, требующая решительного вмешательства".
В тот же год, когда Валентин Распутин писал эти ответы, Евгений Евтушенко в Переделкине как будто вторит ему:
"О, Господи, Россию научи, / чтоб мы терпеть друг друга научились, / чтобы не получились палачи, / чтоб мы и без палачеств получились. / Как выбраться из нравственной тюрьмы, / из камер нетерпимости, так узких, / чтоб наконец преобразились мы в действительности новых, / «новых русских»?"
И потом два десятка лет — никакой между ними связи.
Безответные приглашения
Каждый раз, бывая в Иркутске и зная, что Валентин Григорьевич тоже летом прилетает на Байкал в свой дачный домик, Евтушенко посылает ему приглашение на свои выступления. Но ответа не получает.
Где-то 23 или 24 июля 2001 года на Международном фестивале поэзии в Иркутске Евгений Александрович по обыкновению шлет приглашение и Валентину Григорьевичу на свой вечер. Но, услышав, что писатель в больнице (плохо с глазами), просит меня встретиться с Распутиным и поговорить о неразумности иметь в относительно небольшом городе два Союза писателей. «Скажи, я очень огорчен, что здесь раскол. В прежние времена, ты знаешь, мы с Валентином не раз спасали друг друга. Я хочу его видеть, хочу, чтобы он был с нами. Я его люблю по-прежнему, хотя к некоторым его статьям отношусь иначе, чем к книгам. Кто знает, может, мы никогда не помиримся, но помирятся наши книги… Очень хочу, чтобы Валентин Григорьевич знал это».
Услышав от Валентина Григорьевича по телефону, что он будет рад повидаться, я ловлю такси. Больница на левом берегу, за плотиной Иркутской ГЭС. В палате Валентин Григорьевич один. Мы говорим почти час, не смею задерживать больше, хотя разговор в высшей степени интересный. Распутин не идеализирует советский период, но трудно понять, говорит, зачем и кому нужно отвергать целую историческую эпоху, ее социальные завоевания, которые сегодня кажутся прекрасным сном. Это, считает, так же неприлично, как начисто отвергать предыдущий, монархический период. Урок в том, что в обоих случаях (и с коммунистическим строем и с самодержавной империей) причина развала прежде всего во внутреннем противостоянии.
Заговорили об объединении писательских организаций. Валентин Григорьевич мотает головой: «Ну зачем объединяться, когда у нас совсем разные взгляды? На жизнь, на литературу, на судьбы России. Брататься с ними невозможно. Эти люди стали орудием разрушения России».
Если Валентин Григорьевич во что-то уверовал, он говорит тихо и бесстрастно, как об очевидном, решенном давно и для него окончательно. Он поправляет на кровати подушку, поднимает голову выше, глаза смотрят в одну точку.
Распутин тверд, как кремень.
Последняя встреча
Они столкнутся случайно в Москве 5 февраля 2008 года на открытии мемориальной доски : «Мы все-таки пожали друг другу руки!» — будет говорить Евгений Александрович обрадованно. Разговор между ними, по свидетельству собравшихся, если и был, то скорей на уровне взглядов, когда понятно без слов.
А через семь лет, 23 июля 2015 года, в первый же день приезда в Иркутск на празднование Года литературы, сойдя с трапа самолета, Евтушенко попросит сопровождающих первым делом ехать к Знаменскому женскому монастырю, к месту слияния Ангары и Ушаковки. Там рядом с могилами Григория Шелихова, декабриста , епископа Иннокентия, княгини Трубецкой и трех ее детей похоронен Валентин Григорьевич Распутин.
Опираясь у холмика на палку, Евгений Александрович скажет у оградки землякам: «В 90е годы меня с Валей поссорили. Просто есть люди, неспособные на любовь, они распространяют слухи и специально делают зло. В результате на долгие годы мы с Распутиным, к сожалению, потеряли связь. Но, слава Богу, успели простить и понять друг друга…»
По природе незлобивый, легко отходчивый, сам готовый всех понять и простить, Евтушенко искренне верит, что так все и было, разлучила ревность недобрых людей.
Жить с этой мыслью — легче.
Анонс
А еще в мартовском номере «Родины» вы можете прочитать о необычной судьбе офицера-афганца, Героя Советского Союза Валерия Буркова, ставшего монахом; о блестящем морском офицере, командующем Балтфлотом Адриане Непенине, убитом восставшими матросами в дни Февральской революции; о неожиданном раскрытии тайны картины , на которой изображена незнакомая девочка…
Подписаться на «Родину» можно в  связи РФ по каталогам:  — индекс 73325, «Почта России» — индекс 63436, «Пресса России» — индекс 40687.
Видео дня. Страны, которым предрекли скорое исчезновение
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео