Ещё

Рождение педагогики 

Почему мистик и эзотерик придумал систему всеобщего образования Вот котик, смотри. Как котик говорит? «Мяу-мяу», правильно! А это кто, ну-ка? Да, коровка. Как говорит коровка? «Му-у», она говорит. Нет, не «ну», а «му», «м», «м». Примерно такой диалог — кажется, общепонятный и извечный — на первых страницах ведет с читателем самая известная книга Яна Амоса Коменского, его «Orbis pictus». То есть «Нарисованный мир», «Вселенная в картинках». Показать картинку — назвать предмет — закрепить фонетику — сообщить его элементарные и запоминающиеся характеристики. Так детей и учат ровно с тех самых пор, как «Orbis pictus» впервые сошел с печатного станка. В современных изданиях из серии «Моя первая книжка», положим, нет параллельного повторения всей текстовой информации не только на соответствующем живом языке, но и на латыни, а у Коменского есть (так что там не только условное «котик мяукает», но и «felis clamat», «кот кричит»). Но в остальном — как Коменский придумал, так этот процесс и работает. Есть у него почти столь же известная книга, «Великая дидактика» (1631), где он пусть с многословными и наивными ссылками на натурфилософию, но формулирует теоретические основы того, как вообще устроено образование (вернее, как оно должно быть устроено: это сейчас принципы Коменского — общее место, но в XVII веке все было несколько иначе). И каковы основные принципы школьной педагогики. «В школы следует отдавать не только детей богатых или знатных, но и всех вообще: знатных и незнатных, богатых и бедных, мальчиков и девочек во всех городах и местечках, селах и деревнях», — пишет он. Нужен учебный план (большой план, от колыбели до зрелости), нужно размеренное расписание уроков (четыре астрономических часа классных занятий и столько же на домашку), нужна система наглядных пособий. Нужны диктанты, контрольные работы, методические планы и отметки по поведению, но еще более нужны мягкость, осмотрительность, умение увлечь, индивидуальный подход, игровые формы обучения. Есть описание идеальной школы — такое ощущение, что в брежневские времена его в руководствах по проектированию типовых школьных зданий цитировали с тем же благоговейным буквализмом, что и классиков марксизма-ленинизма: «Внутри она должна быть чистой, светлой, украшенной картинами: портретами знаменитых людей, географическими картами, памятниками исторических событий», а извне к ней должна примыкать «площадка для прогулок и игр». Конечно, никаких розог. Если учитывать, что в Великобритании, как известно, телесные наказания в государственных школах окончательно отменили только на излете тэтчеризма (а в частных они дожили и до 2000-х) — можно представить, как это звучало в середине XVII века. Наше представление об образовании как о нормированном и общеобязательном многоступенчатом процессе — дошкольное образование, образование начальное, среднее и высшее — тоже сформулировано у Коменского. Ну разве что концепцию детских садов он все-таки не разрабатывал, и для него дошкольное образование — вещь по преимуществу семейная, как он выражается, «материнская школа». Но с именем Яна Амоса Коменского на титульном листе выходили и другие книги. Например, «Свет во тьме» (1657; в тот же год впервые был напечатан «Orbis pictus») — не то разряженный в аллегорические одежды политический памфлет, не то кликушество чистой воды: на основе текстов Писания и чужих апокалиптических пророчеств делается вывод, что конец света при дверех и что антихристова власть Рима и Габсбургов будет напоследок сокрушена воинством истинных христиан. В 1631 году, почти одновременно с «Великой дидактикой», была издана книга «Лабиринт мира и рай сердца» — барочно-гностический текст, напоминающий и раннесредневековые «зерцала», и иные готические романы, и Фому Кемпийского, и Якоба Беме; там лирический герой-Путник обозревает злоключения грехопадшего мира, а затем восходит к «сокровенному сердца человеку», к «внутреннему христианству». И слышит Божий призыв: «Затворись со Мною внутри себя… Все, кто вверился Мне, неизъяснимую обрящут славу перед ангелами». Стоит еще добавить, что есть достоверные известия о связи Коменского с розенкрейцерами, с расточенным по Европе после смерти Рудольфа II цветом алхимической науки, с ученой средой английского протомасонства. Во всяком случае, его упования на сообщество мудрецов, способных руководить человечеством на пути к просвещенному состоянию, действительно похожи на утопические грезы хотя бы того же . Откуда все это? Откуда , севшая на престоле дедушки Ушинского? Коменский, если посмотреть на вещи формально, был протестант — но не лютерова либо кальвинова извода, а другого, более старого согласия: он принадлежал к церкви «богемских братьев», преемников гуситов. После того как в ходе Тридцатилетней войны некатолические исповедания в землях богемской короны оказались под ударом, он уехал. В Швецию, в Англию, в крайне веротерпимую, почти либертарианскую по тем временам Польшу. Потом в Венгрию, точнее, в Трансильванию (сейчас это тоже неочевидно, но в середине XVII века это был порто-франко самых радикальных религиозных идей). Потом в Голландию, где и умер в 1670 году. Книг он оставил после себя действительно несметное количество, и это, безусловно, один из тех случаев, когда объему работы, проделанной за хотя бы и длинную по тогдашним меркам жизнь (78 лет), вчуже искренне поражаешься — как только у людей хватало сроку на все эти трактаты, если учитывать, что не только процесс книгопечатания, но и элементарные вещи вроде перемещения из города в город или наведения библиографических справок требовали совсем других временных затрат. Но фундаментальных пунктов за всем многообразием этих текстов — прагматичных и умозрительных, дидактических и горячечных — только два. Один — это «пансофия», «всемудрость», мечта об универсальном знании, которое можно не просто проглотить, но и сделать доступным для любой человеческой личности. Собственно, это отзвук гуманистических штудий XV-XVI веков, только дополненный всем тем мировоззренческим оптимизмом, который при желании можно было извлечь из «тайных наук» рудольфинской Праги, и всей систематичностью идей Декарта и Бэкона. Именно он у Коменского и приобретает иногда пестро-мистическую окраску. Второй пункт — необходимость образовательной свободы для нового христианского сообщества, и здесь уже Коменский адресуется к протестантским авторитетам предыдущего столетия, прежде всего к главному соратнику Лютера Филиппу Меланхтону. Если в изустно предаваемом предании правды нет, если спасение каждого зависит от того, насколько правильно он понимает Писание и насколько верно соотносит его с собственным познанием мира (который тоже в некотором роде азбука в картинках) — то этому каждому как минимум хорошо бы знать грамоту. Эту простую, но глобальную необходимость Коменский осознавал как мало кто другой. Но уже при его жизни было ясно, что его метод — нечто бесконечно большее, чем действующая система узкоконфессиональной индоктринации: иначе бы его не зазывали наперебой самые разные правители Европы, включая кардинала Ришелье. И к тому же задолго до психологии ХХ века с ее эмансипацией детского сознания у Коменского мелькает иногда (пусть с отсылкой к Мф. 18, 3) ощущение, что у взрослых-то ничего путного пока и не получается, зато дети, в общем, вполне интересные субъекты для диалога: «Мы, взрослые, считающие людьми только одних себя, а вас только обезьянками, себя только мудрыми, вас — неразумными, себя одних — красноречивыми, а вас — бессловесными, — теперь мы становимся вашими учениками. Вы даны нам в учителя, ваши поступки — образец и пример нашим».
Видео дня. История красавицы, 25 лет просидевшей взаперти
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео