Перестройка и радикальные акции: читаем отрывок из книги «Скованные одной цепью»
В издательстве «Альпина. Проза» вышел роман Ирины Алексеевой «Скованные одной цепью».
Ирина Алексеева — молодая писательница, выпускница факультета журналистики института общественных наук и массовых коммуникаций Белгородского государственного университета. Действие её романа «Скованные одной цепью» происходит в Москве конца 1980-х годов. Главный герой Володя Гришин — студент Бауманки, рациональный юноша, который избегает лишних рассуждений о смысле жизни.
Однажды он встречает художницу Элю, которая открывает ему новый мир: знакомит с творческими личностями, водит на подпольные выставки, устраивает радикальные арт-акции. Она заставляет молодого человека переосмыслить понятие нормы, заинтересоваться искусством. Но сможет ли Володя справиться с этой «новой версией себя»? В своей книге Алексеева рисует портрет поколения, чьё взросление пришлось на эпоху перестройки с её противоречиями, соблазнами, новыми героями и крушением прежних устоев.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок, в котором Володя рассказывает о своей повседневной жизни, порядках своего общежития и первой встрече с Элей.
Представьте — три трещины, ромбовидные, на сереющей извести подоконника. Отколупываю тонкую трапецию краски, крошу пальцами. Из радиолы «Ригонда моно» с бумажными динамиками играет «Man of Mystery» The Shadows. Жду сквозь сырые риффы долгожданную меланхолическую тему, под которую можно изучать и дальше серую распутицу облаков над Лефортово.
Лефортово — моё, тюремное, небо не в клеточку, родимое, прудики илистые невдалеке, рыночек квашенокапустный да радиокассетный, столовка дорогая, где мы с Серегой обожрались часа два назад макаронами с подливкой.
Shadows эти, со стриженным под горшок характерным очкариком Хэнком Марвином на лид-гитаре, даже не считались запрещёнкой, под них вроде в очередной панфиловской мелодрамке танцевала панфиловская Чурикова с мордастым Куравлёвым.
Курю «Приму» в форточку — на большее денег нет. Одолжи хоть рубль, нимбоокий мой Сашка, ты ботанишь с сентябрьских дней первака, ты микроинфаркт словил на первой сессии. Одолжи! А, жалко, сволочь… Ну ладно… От тумана общажного курева идём далее.
Сильно я забежал вперёд, конечно. А впрочем, нужно было винить бессонную лупоглазую ночь, когда мы с Серёгой прокуковали до одиннадцати на Речном, в видеосалоне у Алика, где, ёжась в клетчатых креслах, просмотрели всю «Долларовую трилогию». «Пригоршню», сцеживая пену с фигуристой бутылки «Жигуля», я заставил Алика промотать до трубы Морриконе, где Иствуду стреляли в печную заслонку сердца. Зато «Хорошего, плохого, злого» смотрели, почти не прикладываясь к горлышкам, слушали гнусавого переводчика как иезуитского падре: я встал на колени во время тройной дуэли, Серёга мученически кусал губы и икал.
Потом же была смурная вахтёрша, ядрёной матерью культурно нас обматерившая. И разрывающий виски будильник за стеной, где дрых Стас, военный заочник, лысый, лет под тридцать пять, по вечерам читает Канта и наполняет комнату запахом сапожного крема. Всегда поднимается первым, а за ним все — гуськом, по цепочке. В шесть утра душ — вначале вечный ад, но в половине седьмого нам, полуистекшим потом и дремотной слизью, уже можно ждать горячую воду. Девчонки с пээма всегда занимают очередь первыми, а за ними — кто успел. Процесс отлажен, каждый студентишка с потёкшим от холода носом знает своё место.
В коридорах у нас что-то среднее между моргом и свинарником: в углах тумбочки с остатками еды — бумажные обёртки от бутербродов, солёные огурцы, вечный аромат яичницы, ну и конечно, запах лука, которым мы перекусываем, бесстипендные, перед зачётами. Каждый этаж — как небольшой клан, и все завсегдатаи братаются друг с дружкой.
Потом же, кое-как причесавши вихры и обрядясь в плюгавенькую одежонку, надо топать на учёбу. Преподы у нас не просто преподы — это люди, которые стояли у истоков отечественной космонавтики, кибернетики, баллистики. Один такой, профессор Виноградов, легенда, — ещё тот сухарь, но по-настоящему ему важно, чтобы ты понимал, как всё работает, а не просто сдал зачёт. При нём на кафедре висит плакат: «Вопросы на лекции задавать не стесняться!» Понятное дело, никто не задаёт, разве что ботаны с первого ряда.
Впрочем, есть и профессор Сергеев, он будто сошёл со страниц журнала «Техника — молодёжи». Ретивый, худой, с козлиной бородкой, всегда держит руки в карманах и бубнит себе под нос про трансформатор Теслы, хотя это никому неинтересно. На его лекциях мы иногда спим. А на семинарах Сергеев на нас орёт, будто в армии, — чтоб хоть как-то растормошить.
А вот и пара по теормеху. Препод — заслуженный Коротков, человек-феномен, способный за два часа успеть прочитать двадцать страниц конспекта и рассказать про новые векторы, которых ещё никто и не видел. Его философия проста: «Теория — это вам не баба, здесь мозги нужны!» Честно говоря, его цитаты потом ходят по всем курсам, превращаясь в легенды.
Но давайте-ка к делу. Выползаю я из нашего корпуса, подбоченясь. Общага в Лефортово — отдельное государство. Каждую пятницу здесь устраивают подпольные «междусобойчики» — сборы комнат, где можно посидеть, поговорить о жизни, обсудить, какой препод круче и кто куда после выпуска подастся. В одной шарашке играют в карты, в другой — спорят, кто первым пойдёт уламывать фарцу на «джинсы из Югославии». Девчонки на нашем этаже варят супы и проклинают нас за бесконечный шум гитарных аккордов Лаврика-Вишеса из седьмой.
В общаге всегда найдётся тот, кто сдаёт хозы или кто «приобщился» и взял на себя домашку троих друзей, лишь бы те «не попадались». Мы здесь как одна большая семья, каждый со своими обязанностями, устоявшимися нормами и порядками. И каждый — как одна клетка этой большой организации, которую не понимают на «материнской кафедре».
Осень золотая, пропащая осень, мокрыми листьями тебя успокаивающая, перегноем лечащая раны, гладящая по третий день немытым волосам гребёнкой из десятиградусной дымки, что поднимается над чёрными зеркалами луж. Я уже ничего не жду и не хочу. До первой пары полтора часа, и теоретически можно прошагать свободных пятьдесят минут пешком до универа, но вместо этого думаю, что лучше снова макну себя в креозот «Авиамоторной», а уже на «Бауманской» сделаю крюк по Новой Басманной.
Что я и проворачиваю. Петляю среди трёхэтажек, уже хочу миновать площадочку с бюстом Ленина, что застрял в клумбе с мертвеющими тюльпанами, и неожиданно вижу толпу. Негустую, человек этак семь, но и этого достаточно для обыкновенно пустой бесскамеечной площадочки. Я замираю и становлюсь восьмым зевакой, осторожно подходя к толпе и заглядывая поверх голов.
У бронзового Ильича вокруг шеи плотный железный обруч, от которого тянутся тонкие звенья цепи прямиком к живой, розовой от холода руке.
— Дура! — сдавленно вскрикивает какая-то женщина, комкая в руках холщовую кошёлку.
Дура на вид лет двадцати двух, чуть постарше меня. Сначала обращаю внимание даже не на лицо, а на аскетически худое тело, на котором почти висит блузка-безрукавка с лёгкой вязаной жилеткой цвета традиционного коврового ворса. Ноги сверху в узкой зелёной юбке, снизу чёрные чулки, смятые туфли. Её вид заставляет меня поежиться и плотнее запахнуть свой плащ. Потом всё ж поднимаю взгляд на лицо, делая два шага, вступаю в первый ряд. Лицо её красиво по меркам Средневековья и картин Босха. А так страшно. Обветренное, щеки — провалы, подбородок вытянут, глазницы тоже провалы, но куда глубже. Выдаёт одна лишь химзавивка, да и та рваная, русоватые волосы ветер несёт, чтоб не соврать, на северо-запад.
«Невьянская башня»: читаем отрывок из нового романа Алексея Иванова