Ментальные проблемы Чехова и его героев — читаем отрывок из книги «Спасти Анну Каренину: Герои русской классики на приёме у психолога»
В издательстве «Альпина Паблишер» в апреле выходит книга по психологии — «Спасти Анну Каренину: Герои русской классики на приёме у психолога».
Психолог Елена Новосёлова предлагает читателям взглянуть на знакомые с детства литературные сюжеты не как на вымысел, а как на медицинские карты душевных болезней. Она составляет психологические портреты знаменитых русских писателей и героев их произведений и размышляет, что было бы с персонажами, если бы они вовремя обратились к психологу.
Новосёлова делает своими пациентами Толстого и его Анну Каренину, Достоевского и Родиона Раскольникова, Чехова и персонажей его рассказов и других писателей и их героев. Психолог объясняет, какие психологические травмы, личностные кризисы и душевные расстройства были у каждого из них, что заставило их совершить тот или иной поступок. А главное, доказывает: конфликты, описанные Толстым, Достоевским и Пушкиным, происходят в нашей жизни каждый день. А ещё объясняет, как можно их избежать, чтобы не повторить трагическую судьбу героев.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок из книги о Чехове и персонажах его произведений.
Чеховские астеники
Чехов часто пишет о людях слабых, нерешительных, сомневающихся, иногда робких, тревожных, мнительных. В разные времена таких людей называли психастениками или невротиками. У них не хватает воли, физических и моральных сил на активные действия, они быстро утомляются. Таковы Войницкий из «Дяди Вани», Иванов из пьесы «Иванов», Огнев из рассказа «Верочка». Но таковы и чиновник Червяков из «Смерти чиновника», и Беликов из «Человека в футляре», который отгораживается от внешнего мира начальственными инструкциями и формальностями, лишая себя жизненной энергии, воли, спонтанности.
Тип астеника близок Чехову ещё и потому, что он и сам был таким, — прежде всего из-за слабого здоровья. Ещё до туберкулеза он постоянно упоминает в письмах всевозможные недомогания: частично соматические,
частично, вероятно, соматоформные (то есть такие, которые не имеют медицинской причины, а вызваны скорее тревогой). Но и своим настроением он доволен нечасто.
Чехов жалуется на «безличное и безвольное состояние», «физическую и мозговую вялость», «нервы скверные до гнусности». Он пишет: «От жизни сей надлежит ожидать одного только дурного — ошибок, потерь, болезней, слабости и всяких пакостей».
Для него были характерны сомнения, тревога, неуверенность в себе и одновременно требовательность к своей работе. Чехов был не прочь повеселиться, но быстро уставал и нуждался в тишине и одиночестве. Раздражался на гостей, но не переставал быть радушным хозяином. Влюблялся, но не хотел жениться: сложно брать на себя ответственность за семью, когда нет сил и так часто хочется остаться в одиночестве.
Астения Чехова отражается и в его писательском труде. «Короткое дыхание» (пониженная выносливость) побуждает писать рассказы, а не романы, выражаться кратко и точно. Герои сплошь и рядом не находят ответы на мучающие их вопросы. Чеховские финалы, метафорически выражаясь, не точки, а многоточия. Чехов не любит аксиом и догм, предпочитая колебания и полутона. Даже лучшие его герои написаны с любовной иронией, и даже для самых неприятных автор находит толику сочувствия.
Экономные языковые средства, которыми пользуется Чехов для описания, тоже следствие астении. Вспомним для контраста энергичного Льва Толстого: четыре тома «Войны и мира», фразы на полторы страницы. Или жизнелюба Пушкина, который в «Евгении Онегине» постоянно отвлекается от сюжета, чтобы поболтать о том о сём или остроумно пошутить.
Но, будучи нерешительным астеником, Чехов вовсе не похож на «человека в футляре».
Антон Чехов и Лев Толстой в Крыму, 1901 год
Почему Чехов не выгорел
Жизнь Антона Павловича не назовёшь простой: детство с суровым отцом, ранняя самостоятельность и нужда, юношеские романы и попойки, туберкулёз всю жизнь, самоубийственная поездка на Сахалин через Сибирь, вызвавшая обострение болезни, работа врачом в деревне, где возможностей помогать людям не так уж много: нет ни дорогих лекарств, ни передовых методов лечения. Многолетняя выматывающая работа в периодических изданиях, где нужно каждую неделю выдавать определённый объём текста.
Когда я думаю о чеховском «вчувствовании» в людей, то представляю себе гипотетическую ситуацию: работница метрополитена, сидящая в будке эскалатора, смотрит на лицо каждого пассажира, едущего навстречу, и начинает видеть, представлять, что сейчас чувствует этот пассажир, какие проблемы есть в его жизни.
Сколько лиц, сколько характеров! Каждый рассказ, повесть, пьеса — ни одного неточного, проходного или неверного наблюдения. Целая вереница портретов и зарисовок, иногда откровенно карикатурных, чаще — острореалистичных и так часто наполненных скрытым или явным сочувствием, состраданием.
В творчестве Чехова постоянно всплывает тема смерти, умирания, безнадёжности; и, однако, сколько же в этих рассказах жизни, насколько, до какой прекрасной степени они живые — все его герои! Как его на это хватало — с таким здоровьем и в постоянном ощущении нехватки сил, даже не душевных, а попросту физических?
Спасительный юмор
Чехов начинал с комических рассказов. И хотя потом начал писать грустные, юмор не оставлял его до конца. Движение от комического к драматическому и трагическому именно потому и происходит, что хорошая карикатура точна, а точный взгляд на человека всегда подмечает в нём драму (которая не отменяет смешного).
Даже в ранних произведениях юмор Чехова — это не чистый жизнелюбивый смех, а смех, если можно так выразиться, аналитический. Чехов сочетает сочувствие с иронической отстранённостью. Как в этом письме к любимой женщине: «Я буду в восторге, если Вы приедете ко мне, но боюсь, как бы не вывихнулись Ваши вкусные хрящики и косточки. Дорога ужасная, тарантас подпрыгивает от мучительной боли и на каждом шагу теряет колёса. Когда я в последний раз ехал со станции, у меня от тряской езды оторвалось сердце, так что я теперь уже не способен любить».
Точно по этой же причине смешны и рассказы Чехова — такие, например, как «Дочь Альбиона», — про англичанку и двух мужчин, которые пытаются объяснить ей, что им нужно раздеться, чтобы отцепить крючок от коряги.
Часто несообразности не только смешны, но и вызывают чувство обидной потери, досады. В записных книжках Чехова собрано бессчётное количество тщетного, зряшного — напрасных предосторожностей, ненужного труда, потерянных жизней. Женщина прожила весь век с нелюбимым, но перед смертью поняла, что сгубила свою жизнь. Чиновник верил всю жизнь, что он болен, отказался от всех наслаждений и радостей — и вдруг перед смертью узнал, что был совершенно здоров.
Абсурд жизни, наконец, может быть и пронзительно драматичным — как в рассказе, где Ванька Жуков пишет письмо «на деревню дедушке Константину Макарычу».
В работе психотерапевта тоже много такого, что вызывает смех. Не в том смысле, что мы потешаемся над людьми, а в том, что в диалоге происходят несовпадения, непонимания, которые рождают в том числе и комический эффект — как всегда, при столкновении разных миров, разных реальностей. Разумеется, смеяться над этим можно только вместе. Такой смех порой намного продуктивнее и эмпатичнее, чем исключительно серьёзный разбор внутренних мотиваций клиента.
Срочно подпишитесь на «Рамблер» в Max! Так мы останемся на связи даже в нестабильные времена.
От норвежского конунга до Николаса Кейджа: дайджест биографических книг о великих людях