Феномен Ольги Бузовой — читаем отрывок из книги «Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела»
В издательстве «Альпина Паблишер» вышла книга по истории женской сексуальности — «Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела».
Во все времена существовали определённые каноны женской красоты. Древняя Греция ценила гармоничное сочетание форм, Средневековье под влиянием церкви предписывало скромность и аскетизм, эпоха Ренессанса воспевала пышные формы, светлые кудри и аристократическую бледность, а Викторианская эпоха требовала осиной талии. В своей книге философ Анастасия Топорова задаётся вопросом: почему женщине постоянно дают понять, что с её телом что-то не так и его нужно улучшать, контролировать, исправлять?
На страницах книги соседствуют Аристотель и Дэвид Линч, Надежда Кадышева и Charli XCX, Ольга Бузова и Декарт. Автор прослеживает, как культура, идеология и экономика формируют представление о «нормальном» теле. Топорова описывает, какой путь прошли женская сексуальность и самоподача с древних времён до наших дней. Анализируя моду, рекламу, духовные практики и соцсети, она показывает, как повседневные ритуалы формируют нашу телесность и самосознание.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок из книги о феномене Ольги Бузовой в метамодернистском обществе.
Бузова — живой манифест эпохи, где искренние слезы соседствуют с пародией на саму себя в мемах, а публичный образ балансирует на грани трогательной наивности и циничного пиара.
Феномен Ольги Бузовой — это классический пример метамодернистского разрыва между искренностью и самоиронией. Её образ местами гипертрофированно женственный, она не заигрывает с модными трендами на асексуальность или унисекс, «уродливую моду», она телесно воплощает образ той, кого в социальных сетях девушки концептуализировали как «девочка —девочка».
У неё длинные уложенные волосы, классический женственный макияж, обтягивающие платья, подчёркивающие изгибы фигуры, часто каблуки, а не плоская подошва и плюс к этому широчайший диапазон переживаний: она в прямом эфире плакала из‐за измены мужа, устраивала скандалы и публичные истерики, делала громкие признания.
До сих пор выходят противоречивые новости о том, как она на публике страстно целуется с популярными мужчинами, примеряет свадебные платья, заявляет, что ждёт того единственного, с кем заведёт семью на всю жизнь, и зритель чувствует: это не шоу, а гипертрофированная, какая‐то болезненная откровенность. Её эмоции чрезмерны, внезапны, лишены контроля, но именно в этом их сила притяжения для зрителя, уставшего от искусственности и холодного профессионализма знаменитостей.
Но для осцилляции откровенности мало — тут же включается вторая линия: Бузова снимает TikTok, где пародирует сама себя, делает мемы про собственные слёзы, как бы сообщая аудитории: «Я знаю, как это выглядит». Это разрушение четвёртой стены — типичный жест метамодерна: зритель не знает, где заканчивается «настоящая Оля» и начинается «персонаж Бузовой», и именно это создаёт притягательную амбивалентность. Она одновременно жертва и актриса, наивная и стратегически ироничная, которая находится и на исповеди, и на сцене одновременно.
Так рождается новый тип публичности: театр реальных эмоций, где слёзы и селфи — не противоположности, а два уровня одного и того же искренне ироничного образа. Когда Ольга Бузова снова и снова повторяет: «Я просто хочу любви» — это звучит потрясающе банально, как реплика из низкопробной мыльной оперы, обесцененная чрезмерным повтором. Но в этом‐то и суть: за наивно звучащими словами скрывается подлинная жажда близости, которую чувствует целое поколение, уставшее от цинизма, разоблачений и разочарованности.
Люди снова хотят чего‐то простого, узнаваемого, человеческого — чтобы чувства были ясными, а слова не нуждались в пояснении. Это и есть суть метамодернистской культуры — искренность через шаблон, настоящесть через цитату. Потому Бузова трогает многих людей: она взывает к общему, не стыдясь простоты.
Профессиональные певцы часто испытывают раздражение и даже неприкрытую ненависть к Ольге, так как это столкновение двух эпох: модернистской эстетики с чёткой иерархией (профессионал/дилетант) и метамодернистской чувствительности. У Бузовой нет музыкального образования, сильного голоса или сложной вокальной техники — и тем не менее именно она собирает стадионы и выпускает хиты. Для певцов старой формации это когнитивный диссонанс: они не могут объяснить её популярность в привычных терминах.
Если раньше ценили качество исполнения и глубину материала, то в эпоху метамодерна важнее эмоциональность, узнаваемость, искренность, и Бузова идеально отражает эти новые критерии — она не столько поёт, сколько переживает, исповедуется, живёт на сцене.
Я, не будучи «котёнком», не тоскую по искренности любой ценой, даже мем-культура мне не близка, но как исследовательница современной культуры могу сказать, что Бузова и подобные искренние персонажи — это лакмусовая бумажка, показывающая, что публика устала от сложных нарративов, от прожжённого цинизма и хочет простых эмоций.
Она добровольно превратила себя в мем («Бузова — это состояние души»), но не обесценивает себя, а использует это для нового уровня диалога с аудиторией. Её слезы — это и настоящие эмоции, и контент, граница между приватным и публичным стёрта.
В её телесном образе нет жёстких границ между игрой и истиной, между сценой и приватным разговором. Это тело, которое страдает на публику, сознательно публикует страдание и затем ещё и иронизирует над этим. Тело Бузовой не перестаёт колебаться между искренностью и серьёзностью: оно демонстрирует эмоции, спонтанность, аффекты, искренность, которые прячут профессиональные звёзды модерна, и в то же время оно подключено к медиа, которые это фиксируют. Такая метамодернистская композиция стирает грань между исповедью и самоиронией.
Подпишитесь на «Рамблер» в Max! Будем на связи вопреки блокировкам и сбоям.
Жизнь и карьера гонщика Алена Проста — читаем отрывок из книги «“Формула-1”. Повелители скорости»