Как начиналась карьера Энтони Хопкинса — читаем отрывок из мемуаров голливудского актёра
В издательстве «Альпина Паблишер» в июле вышли мемуары известного голливудского актёра Энтони Хопкинса «Мы справились, парень».
Энтони Хопкинс — один из величайших актёров современности, обладатель двух «Оскаров», пяти премий BAFTA, двух «Эмми» и даже рыцарского звания. Он родился 31 декабря 1937 года в портовом городе Нит-Порт-Толбот в Уэльсе (Великобритания) в семье пекаря. Вдохновлённый земляком Ричардом Бёртоном, в 17 лет Хопкинс решил стать актёром. Он окончил Королевский валлийский колледж музыки и драмы, затем RADA (Королевская академия драматического искусства), работал в малоизвестных театрах, а в 1965 году легендарный режиссёр Лоуренс Оливье пригласил его в Королевский национальный театр в Лондоне.
Прорыв в кино случился в 1968 году — роль Ричарда Львиное Сердце в «Льве зимой» принесла актёру первую номинацию на BAFTA. Всемирная слава обрушилась на Хопкинса в 1991 году, когда он сыграл Ганнибала Лектера в триллере про каннибала «Молчание ягнят». За эту роль исполнитель получил свой первый «Оскар». Второй раз Хопкинс был отмечен этой наградой в 2021 году за роль стареющего отца с деменцией в фильме «Отец» (картина вышла в 2020 году). Он стал самым возрастным актёром в истории, удостоенным этой награды, — на тот момент Хопкинсу исполнилось 83 года. Всего на счету артиста более 150 ролей, включая полнометражные фильмы, телекартины и мини-сериалы, согласно данным крупнейшей в мире базы данных о кино IMDb.
В своих мемуарах Энтони Хопкинс рассказывает о непростом детстве, взрослении, первых работах в театре и кино, блестящей карьере в Голливуде, личной жизни и принципах, которые он пронёс через всю жизнь. Также в книгу вошли фотографии из личного архива актёра.
С разрешения издательства «Рамблер» публикует отрывок из книги о том, как начиналась актёрская карьера Энтони Хопкинса в лестерском театре Phoenix.
Перед выпуском из RADA я спросил своего преподавателя Кристофера Феттеса:
— Что мне делать дальше?
— Учиться на опыте, — ответил он. — Просто продолжай учиться. Не забивай себе голову лишним — делай своё дело. Пойми, совершенства не достичь. Просто старайся изо всех сил.
Я принял его слова близко к сердцу — и как актёр, и как человек. И по сей день я верю в движение вперёд. «Надо просто делать своё дело» — мой универсальный ответ на большинство проблем, и чаще всего он оказывается верным.
В 1963 году, в последнюю неделю выпускного семестра, я подал заявку в лестерский театр. Пришёл ответ: «Прослушивание на Сент-Джайлс-сквер». Я явился, познакомился с режиссёром, и тот нанял меня прямо на месте. Так в лестерском театре Phoenix началась моя первая по‐настоящему профессиональная работа — на этот раз никаких обязанностей помощника завсценой в нагрузку.
Мне посоветовали комнатушку в паре миль от центра Лестера — за такие скромные деньги вполне сносную. Тогда это называлось «бедсит»: кровать, кресло, закуток за занавеской, чтобы вешать одежду. И газовый камин для обогрева комнаты.
Phoenix входил в Мидлендскую группу и был новым репертуарным театром с двухнедельным циклом постановок. Для 25‐летнего валлийского парня из Порт-Толбота — вполне себе неплохо. Размещался театр в новом муниципальном здании — это был авангардный проект с залом на 250 мест и сценой внутри него, достаточно камерный для пьес Гарольда Пинтера и Арнольда Уэскера.
Для торжественного открытия Phoenix выбрали «Сваху» Торнтона Уайлдера — фарс о неугомонной кумушке Долли Галлахер Леви, всюду сующей свой нос. (Позже из этой пьесы сделали куда более известный мюзикл — «Хеллоу, Долли!».) Мне досталась роль одного из официантов в ресторане Harmonia Gardens — сплошная буффонада и клоунада.
На репетициях режиссёр Клайв Перри вдруг начал относиться ко мне с подчёркнутой враждебностью и пренебрежением. Игнорировал меня, когда я говорил «доброе утро» или пытался завести любой самый невинный разговор. А однажды утром, в среду, он набросился на меня как кот на мышь:
— Да что с тобой такое? Господи боже, играй ты хоть чуточку смешнее. Это, между прочим, комедия. А ты — просто деревенщина неотёсанная.
Я принялся мысленно планировать его убийство.
В перерыве на кофе, когда я сидел за столиком в фойе театра, ко мне подошёл один из актёров. Я мысленно занёс его в категорию тех, от кого тоже не стоит ждать ничего хорошего.
Он поставил поднос на мой стол.
— Можно? — спросил он.
Я пожал плечами:
— Дело твоё.
Через пару минут он представился:
— Дэвид. Дэвид Свифт. А ты Тони, верно?
— Энтони Хопкинс.
Он принялся меня расспрашивать — откуда я, чем занимался. Я немного оттаял, и мы разговорились. А потом Дэвид вдруг ни с того ни с сего посоветовал мне не брать в голову нападки режиссёра.
— Такой уж у него метод. Режиссёры обожают заводить себе мальчиков для битья. Это помогает им чувствовать себя важными шишками. А по‐моему, ты в этой сцене играешь очень даже смешно. Не парься.
После перерыва мы вернулись на сцену. Когда мы снова прогоняли тот же самый кусок, режиссёр вскочил со своего места в зрительном зале и истошно завизжал:
— Ну сколько можно?!
Я подошёл к краю сцены и уставился на него своим фирменным взглядом, выражающим непробиваемую отрешённость: чего тебе ещё?
— Ты что, не можешь сыграть как надо? Да что с тобой такое?! — надрывался он.
И тут из меня вырвался тот самый тихий, ледяной голос, которым я восемь лет назад осадил отца:
— Заткни свой поганый кротовый рот, — размеренно отчеканил я.
Кто‐то нервно хохотнул. Я спустился со сцены и пошёл к выходу. Ну вот, опять понеслось. Интересно, куда меня занесёт на этот раз?
Режиссёр догнал меня в кофейне в фойе. Там за столиками сидели какие‐то случайные посетители и мирно потягивали свой пенистый капучино.
— Ты куда это собрался? — требовательно гаркнул он.
— Как куда? Я ухожу, — я развернулся и зашагал к выходу. — Найдите себе другого идиота, готового терпеть ваше дерьмо!
— Да как ты смеешь?
Я остановился и обернулся.
— Что вы сказали?
Тут из своего кабинета выскочил администратор зала Лесли Твелвтриз — хотел выяснить, что за шум. Он полностью оправдывал свою фамилию — долговязый, растерянный джентльмен, беспомощно размахивающий руками в полном шоке и смущении от того, что мы устроили перепалку прямо на глазах посетителей кафе.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — Лицо режиссёра сделалось свекольного цвета.
«Хоть бы ты сдох», — подумал я.
— Засунь свой спектаклишко и свой драгоценный убогий театрик прямо в свою тупую писклявую задницу.
Мистер Твелвтриз заскакал вокруг, пытаясь предотвратить небольшую пиар-катастрофу:
— Тони, прошу тебя, Тони, будь благоразумен.
Дэвид Свифт вышел из зрительного зала в фойе и взял меня за руку.
— Пойдём, Тони, не стоит оно того. Брось.
Режиссёр выглядел напуганным. Отлично. Я знал, что больше он ко мне не полезет. Мне чертовски нравилось нарываться на неприятности.
Время обедать. Вернусь в два.
Обедал я в пабе Bowling Green на той же улице. Одно из тех фахверковых зданий с латунными подковами на стенах. За барной стойкой, как обычно, суетились жизнерадостные хозяин и хозяйка, тоже казавшиеся частью интерьера. Каждый день я выпивал две пинты эля Newcastle Brown и съедал сэндвич с сыром.
В тот день после обеда я вернулся в театр. Я понятия не имел, уволили меня или нет. Мне было плевать. Но в гримёрке остались кое-какие мои вещи — книга и шарф. Не бросать же их там.
Дэвид Свифт и Энтони Мортон всё ещё торчали в кофейне. Заметив меня, Мортон притворно съёжился и скорчил испуганную физиономию:
— А вот и наш вельштерьер Таффи! Только не бей меня, умоляю!
Оба расхохотались, потому что, в конце концов, это и правда было смешно: мой праведный гнев и мой неукротимый валлийский нрав.
Похоже, увольнение мне всё-таки не грозило. Когда мы шли обратно в зрительный зал, Мортон тронул меня за локоть.
— Молодец, парень. Никогда этого не терпи. И запомни: Illegitimi non carborundum.
— Нон... что? — переспросил я.
— Non carborundum. Псевдолатынь. Означает «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок». Всё у тебя будет отлично. Дай обниму.
И он быстро обнял меня. Всё это было мнё ещё в новинку — вся эта театральная фамильярность, актёрское панибратство, все эти обнимашки и «дорогуши». Помнится, я ещё подумал: «Нет, мой старик, Дикки-бой Хопкинс, такого бы точно не одобрил».
Когда я вернулся в зал и поднялся на сцену, атмосфера разительно переменилась. Стояла мёртвая тишина. Репетиции продолжились. И больше никаких визгов.
Я ещё много лет то и дело вспоминал эту псевдолатинскую фразу, а потом замечал, как она всплывает то в песнях, то в речах политиков: «Не дай ублюдкам стереть тебя в порошок».
Латынь паршивая, зато совет — на вес золота. Мои внезапные вспышки защитной агрессии порой доставляли мне неприятности, но они же не позволяли другим вытирать об меня ноги.
Подпишитесь на «Рамблер» в Max! Будем на связи вопреки блокировкам и сбоям.
Жизнь и карьера гонщика Алена Проста — читаем отрывок из книги «“Формула-1”. Повелители скорости»