Истории
Люди
Вещи
Безумный мир
Места
Тесты
Фото

Бутерброд с икрой для бездомных

1924 год. Со времени Октябрьской революции прошло семь лет. Но за границей почти не знали, как живет Россия, какие изменения произошли в стране и жизни ее граждан. Хорватский драматург и прозаик Мирослав Крлежа решил увидеть все своими глазами. Он был коммунистом и отправился в первую в мире коммунистическую страну.

Бутерброд с икрой для бездомных
Фото: Русская ПланетаРусская Планета

Вернувшись в Загреб, писатель опубликовал свои заметки под названием «Поездка в Россию». Это было 95 лет назад – в 1925 году. Книга Крлежи сочна, доброжелательна, наполнена живыми, яркими зарисовками жизни СССР и портретами ее граждан. Но в Советском Союзе эти воспоминания не выходили.

Видео дня

Эта книга перекликается с сегодняшним днем. К сожалению, на Западе нередко пристрастно, а порой и лживо описывали Россию, представляя ее монстром, угрозой цивилизации. Так было, есть и будет

Несколько слов об авторе. Мирослав воевал в Первую мировую войну - в составе австро-венгерской армии. Стал журналистом, литератором и - весьма талантливым. И анархистом - по своей природе. Главным врагом его была «сила всемирной глупости», равная, по его же замечанию, силе всемирного тяготения. Это тоже созвучно с современностью. Глупость и тупость царствуют повсюду, много ее и в политике.

В послевоенной Югославии Крлежа стал вице-президентом и искусств, позже возглавил Хорватский институт лексикографии, ныне носящий его имя. Несколько лет он руководил Союзом писателей Югославии.

Ленин в шоколаде

«Когда я путешествую, я не стремлюсь к посещению соборов, да и в музеи заглядываю редко, - писал Крлежа. - Хочу подчеркнуть, что я предпочитаю демонстрации, стычки на улицах, забастовки, паровые машины, женщин, покойников в гробах и вообще обычную, неприкрашенную жизнь картинам, выставленным в залах различных академий, а также барокко и ренессансу». Этот «принцип» он использовал и при создании книги о России. Повседневная жизнь России – вот что интересовало писателя в первую очередь.

Вряд ли хорватский писатель до конца понимал сущность советского строя, его цели. Но гостя влекли бурное кипение страстей, столкновение мнений. «Сегодняшняя Москва - огромная кузница ленинизма, она ленинизирована всеми возможными декоративными средствами», - писал Крлежа. - На вокзалах установлены памятники Ленину, и путешественник видит его, едва ступив на московскую землю, а затем наблюдает фигуру Ленина в бесчисленном множестве вариантов». Изображения вождя были всюду – на портретах, плакатах, скульптурах, медальонах. Ильич смотрел с витрин, знамен, рекламных стендов, трамваев. Портреты вождя мирового пролетариата были выложены из цветов, кусочков сукна, крема и шоколада. Его цитаты врезаны в стены домов. Словами Ленина открывались заседания и лекции. Их заучивали, как молитвы, в школах и институтах.

Ленинский мавзолей из алебастра мог быть чернильницей или деревянной шкатулкой для драгоценностей, сувениром в виде вазы или бокала, он выгравирован на тарелках, на спичечных коробках, щетках для платья, карманных часах. И даже - на ресторанном меню

Крлежа поражался увиденному и пытался понять – зачем этот дикий, необузданный и необъяснимый культ: «Он и вправду погребен где-то глубоко в душах русских людей. Эти люди многое пережили и достаточно настрадались, но как бы ни закостенело их мышление под влиянием жестокой действительности, имя Ленина вопреки всему звучит тепло, мягко, негромко, почти умиротворенно. Это не сентиментальная лирическая тишина, это катарсис, в котором слышится всплеск крыльев трагедии...»

Тринадцать закусок под водку

Европейцы, начитавшись своих газет, были уверены, что в России царит голод. Да и сам Крлежа при всех симпатиях к стране, где правили его единомышленники, не ожидал встретить сытых людей. Однако реальность его поразила.

В одном из трактиров периферийной Вологды он насчитал шестнадцать (!) наименований одних лишь первых блюд. На станциях писатель видел в огромных серебряных подносах такую огромную массу жареных рябчиков, что казалось, кто-то их загребал лопатой. В Москве Крлежу поразили нищие, державшие в руке бутерброд, намазанный толстым слоем красной икры. Не выпуская изо рта папиросы и не переставая жевать, они привычно слезливо тянули: «Подайте, люди добрые!»

Вот это картина!

Мог ли кто-то из живущих в наше время людей предположить, что такое могло быть в послереволюционной России? Все это похоже на сказку, но не думаю, что хорват преувеличивал. Тогда в России царил НЭП, который быстро насытил страну продуктами. Открылось немало дорогих ресторанов, но стали появляться и столовые, где можно было быстро и дешево утолить голод.

Голодать Россия начала через несколько лет. Когда за дело взялись «мудрый» Сталин и его соратники, устроившие Голодомор. С конца 20-х годов и до самого развала Советского Союза коммунистические правители так и не сумели устранить продовольственный дефицит

Теперь - новая цитата из книги Крлежи. Она такая вкусная, что текут слюнки. И чем-то похожа на описание обеда в доме профессора Преображенского из «Собачьего сердца» : «В доме одного ярого противника большевизма, который, не переставая, поносил существующий режим, нам было подано следующее: приперченная вяленая рыба, рыба отварная, рыба соленая, рыба в маринаде, винегрет, моченые яблоки, икра и масло, три сорта вина и хрен со сметаной. Эти тринадцать закусок были сервированы под сорокоградусную водку, именуемую рыковкой (потому что ее якобы пьет сам Рыков), а также плюс портвейн, малага, вишневая настойка и зубровка - это превосходный самогон с запахом травы, которую едят дикие сибирские буйволы. Это для начала. После чего внесли самовар и подали свинину, индюшку, салаты и соусы, пироги, варенье, фрукты, торты, кофе и какое-то горькое водянистое пиво. При этом хозяева ругательски ругали революцию, которая разрушила их блестящую довоенную жизнь »

К слову, этот человек был один из многих, критиковавших советский строй. «Такие люди, как царские чиновники, служанки, кельнеры, вдовы, гнилая чеховская мещанская интеллигенция, не понимают происходящего, они вздыхают и уныло брюзжат», - писал Крлежа. Он был уверен, что у Советского Союза – большое будущее.

Перерывы на отдых от обеда

Порой строки Крлежи напоминали записки о дореволюционной Москве. Но Мирослав написал их через несколько лет после заката Российской империи. И, тем не менее: «Центр Москвы представляет собой скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы. Бочонки сала, масла, икры, упитанные осетры в метр длиной, ободранная красная рыба, соленая рыба, запах юфти, масла, солонины, кож, специй, бисквитов, водки - вот центр Москвы. Итак: дымятся самовары, благоухают горячие, жирные, гоголевские пироги; мешки с мукой и бочки с маслом, здоровенные рыбины и мясной фарш, супы овощные, щи с капустой, с луком, с говядиной, с яйцом »

Еда, бесконечная, разнообразная – вот что сопровождало Крлежу везде. Он с радостным удивлением писал, что в Москве впору было устраивать не перерывы на обед, а перерывы на отдых от обеда. Большинство людей, с которыми общался иностранец, постоянно что-то жевали. В учреждениях сотрудники заваривали чай, ели горячие пирожки с мясом, чиновники, разговаривая с клиентом и оформляя документы, шуршали чем-то съестным в своих ящиках или грызли яблоки.

Крлежу поразило не только изобилие продуктов. Он обратил внимание, что в России много читают. В киосках и в залах ожидания на вокзалах продавали книги самого различного содержания. «Приятный сюрприз после европейской порнографии», - констатировал хорват.

Мирослав порадовался, что железнодорожные станции в СССР России были относительно чистые и аккуратные. Он смотрел на все это, а «в ушах еще звучат сообщения белогвардейской печати об азиатских способах ведения хозяйства у московитов».

Писатель пришел к выводу, что жизнь в Москве не слишком отличается «от жизни на Балканах, или в Литве, или где угодно в пространстве, лежащем на восток от линии Данциг – Триест». Он отмечал, что «женщины в основном одеты очень просто. На улицах преобладает скромный средний вкус, что весьма симпатично после западных столичных борделей».

Однако не следует думать, что Крлежа писал только о хорошем, не замечая плохого. На его перо попадали и недостатки. Вот пример: «В номере гостиницы (в Москве – В.Б.) воняло карболкой и паленым; грубые простыни на солдатском топчане, пустота выбеленной комнаты и ее голые стены - все это напоминало скорее палату сумасшедшего дома, чем отель »

Автор книги был поражен тем, как необязательны были люди. Во всяком случае те, с кем ему приходилось общаться. К примеру, встреча назначалась на один день, потом без всяких причин переносилась на другой – и так несколько раз. Потом человек исчезал, не звонил и не приходил, хотя место и время общения было оговорено. «Потом, спустя несколько недель, вы встречаетесь с этим человеком на улице, - писал Крлежа, - он очень спешит на какую-то встречу, но он забывает об этой встрече и сидит с вами всю ночь до утра и еще следующий день до вечера, в то время как тридцать человек его разыскивают точно так же, как вы гонялись за ним по вашему делу».

«Сложно с вами, товарищ Крлежа!»

Крлежа высоко ценил русскую культуру. В 1920 году, посмотрев спектакль «Три сестры», сыгранный в Загребе артистами МХАТа, он писал с восхищением: «Думаю, пока жив, не забыть мне мгновений, когда Книппер-Чехова нервно зажигала спички и тушила их, смеясь и плача... Дивная женщина, она смеялась и ломала спички, в то время как Вершинин (Качалов) говорил ей о любви... Серо-коричневые, грязно-пепельные мутные российские сумерки, сумерки российской провинции, арцыбашевской, чеховской, с ее калошами, керосиновыми лампами и грязью на улицах, сумерки, когда двое несчастливых, недовольных жизнью людей могут сесть в темных комнатах на диван и соединить свои руки, и сердца их бьются учащенно, а с улицы доносятся голоса, далекие и глухие, гаснущие и замирающие...»

В СССР Крлежа передал свою пьесу «Голгофа». Нарком просвещения собирался передать рукопись руководителю Камерного театра . Но постановка не состоялась. Тем не менее, другие пьесы Крлежи - «Аретей», «Леда» и «Агония», «Господа Глембаи» - шли в советских театрах.

В 1965-м году Крлежа, спустя сорок лет после первого визита, снова приехал в Советский Союз. Его встречал коллега, председатель Союза писателей СССР . Крлежа спросил, почему его книги не публикуются на русском языке. Сурков ответил одной фразой, за которой, впрочем, было скрыто многое: «Сложно с вами, товарищ Крлежа!»

Он всю жизнь отстаивал свое право высказывать мнение о людях, происходящих, в том числе, в СССР, событиях. В частности, Крлежа протестовал против политики Сталина, его репрессий. Разумеется, об этом знали в Советском Союзе. И это часто вызывало болезненную «аллергию» Москвы.