«С его популярностью боролся Маяковский» 

«С его популярностью боролся Маяковский»
Фото: Lenta.ru
За эти книги при Сталине ссылали на Колыму, а теперь их цитирует Оксимирон.
Его цитирует рэпер Оксимирон, его стихи пишут на боках питерских трамваев, настаивала, что он не был знаменит при жизни, но прославился на следующий день после смерти. Книги, в которых упоминалось его имя, в СССР пускали под нож. За распространение его стихов при Сталине ссылали на Колыму. Советские критики ругали его, чтобы искупить прошлые грехи и обелить себя. Но с середины 1980-х годов его имя и его тексты вернулись в научный и читательский оборот. Речь идет о расстрелянном в 1921 году поэте . Известный литературовед, специалист по ХХ веку, профессор Еврейского университета в Иерусалиме Роман Тименчик выпустил книгу «История культа Гумилева» (изд-во «Гешарим/Мосты культуры»), в которой детально прослеживает, как менялось отношение к Гумилеву на протяжении ХХ века. Кому и почему было выгодно вычеркнуть поэта из истории литературы, Роман Тименчик рассказал ведущим «Ленты.ру» Наталье Кочетковой и .
Наталья Кочеткова: Первый вопрос не академического толка. Читая предисловие к вашей книге, я с удивлением и восхищением обнаружила, что вы в курсе творчества Оксимирона.
Роман Тименчик: Трудно не быть в курсе. Вы знаете, есть такой специальный сайт, посвященный Николаю Гумилеву, который отслеживает все, что связано с этим именем. В числе прочих они выложили видеозапись этого так называемого баттла.
Далее надо прибавлять «так называемый» к каждому следующему слову: так называемое цитирование так называемого стихотворения Гумилева «Слово», потому что оно цитируется с искажениями. И я, естественно, обратил внимание на совпадение этой ситуации с одним стихотворением, написанным в начале 1920-х годов забытым поэтом. А в этой книге, если вы заметили, очень много забытых поэтов…
Николай Александров: .
Р. Тименчик: Да, Борисом Нелепо. Он написал стихотворение, пуант которого: «Так хорошо, когда противник грузен, окончить схватку, разрубивши узел стихом изысканного Гумилева». Как это часто бывает, стихи воплотились в жизнь в самой грубой, буквальной и для кого-то шокирующей форме. Я не могу пройти мимо этого обстоятельства, хотя большее впечатление на меня произвел упоминаемый рядом с этим трамвай — как пример уличной славы Гумилева, которая наконец пришла к нему почти накануне столетия его гибели. Очень красивый питерский трамвай.
К питерским трамваям у меня вообще особое отношение. Ленинград по длине трамвайных путей когда-то входил в Книгу рекордов Гиннесса. Это был самый трамвайный город мира. Сейчас это не так. А поскольку трамвай был воспет в стихотворении Гумилева и в стихах многих русских поэтов начала ХХ века по причине своей новизны, о чем я довольно подробно писал в статье об образе трамвая в русской поэзии в предыдущей книге, которая называлась «Подземные классики», поэтому на ленинградские трамваи, завидя их издали, я поглядываю с лаской. И на одном из них была выписана первая строфа стихотворения «Заблудившийся трамвай»:
Шел я по улице незнакомой И вдруг услышал вороний грай, И звоны лютни, и дальние громы, Передо мною летел трамвай.
Когда занимаешься одним поэтом, причем довольно долго, начинаешь думать: что бы ему понравилось? Я подумал: как бы ему понравился трамвай с надписью из его стихов.
Н. Александров: Забавно, что у Бориса Нелепо «изысканный жираф» превращается в «изысканного Гумилева». Кстати, у вас жираф и на обложке.
Р. Тименчик: Да, еще  обыгрывал это и называл самого Гумилева сначала «изысканным жирафом», потом менял эпитеты, а после смерти написал «искусственный бродит журавль» — то есть что его уничтожили, как птицу певчую, не пожалели. И мне хотелось, чтобы эта щемящая нота первого посмертного гнева не растворилась во времени. Поэтому я вынес это в эпиграф.
Да, здесь жираф на первой обложке и на четвертой. По пути есть очень много разных жирафов. Жираф Пиросмани-Пиросманишвили, который, по-видимому, был нарисован в то недолгое время, когда Гумилев жил в Тифлисе. А кончается все последним жирафом , таким очень смешным, с преувеличенно длинной шеей.
Жираф рано начал сопровождать Гумилева в пародиях, карикатурах, домашних прозвищах. Хлебников его называл «жирафопевец». Как я попытался показать, Гумилев в своей поэтической интуиции чувствовал, что это не просто такое изысканное африканское животное, а неслучайно попавшее под перо существо, которое По назвал в одном из своих фантастических рассказов королем поэтов. И это то животное, которое, как рассказывают знатоки староегипетского языка, обозначалось теми же иероглифами, что и пророк. Ну, потому что жираф видит дальше других и раньше других. Сопряжение жирафа и короля поэтов произошло довольно давно в культуре. А Гумилев всю жизнь думал о том, чтобы быть королем поэтов, и не стесняясь об этом говорил.
Н. Кочеткова: В названии вашей книги слово «культ». У этого слова в русском языке есть в том числе и негативная коннотация. Когда вы говорите о культе Гумилева, что вы имеете в виду?
Р. Тименчик: Я имею в виду все богатство коннотаций этого слова, включая и негативные. Всякий читательский культ несет, к сожалению, черты фанатства, взвинченности, истеричности, агрессивности по отношению к носителям других культов. Гумилев испытал в своей посмертной судьбе все виды поклонения, в том числе и такое, которое для человека со стороны, не принадлежащего к этой бранже, вызывает недоумение.
Мы знаем довольно большое количество людей, которых отталкивал ореол, возникший вокруг имени Гумилева. Я привожу в этой книге свидетельство , который совпал с покойным академиком В. М. Жирмунским, ставшим одним из первых пропагандистов Гумилева и других акмеистов в серьезной печати, в журнале «Русская мысль», что по тем временам было занятием даже шокирующим. Академик В. Н. Перетц даже сказал Жирмунскому: «Зачем же вы из пушки по воробьям?» — то есть по Гумилеву, Ахматовой и Мандельштаму. Тем не менее потом выяснилось, что как читатель Жирмунский всегда считал Гумилева плохим поэтом, но не считал нужным об этом объявлять публично. То же самое утверждал Иосиф Бродский и рассказывал, как он с облегчением отдал американский четырехтомник Жирмунскому со словами «вам пригодится для работы».
Тем не менее я думаю, что в случае с Гумилевым, как это было и с поэтом Эдуардом Багрицким, как говорил учитель Гумилева , энергичность или, как бы мы сейчас сказали, интенсивность отталкивания свидетельствует об испытанном глубоком влиянии. И чем громче отречение — тем сильнее было влияние. По этому поводу исследователь поэтики Бродского сказал мне, что он нашел у него много отголосков Гумилева. Я в этом не сомневаюсь
Н. Александров: А если говорить о популярности, культе, востребованности, водружении на Олимп Николая Степановича Гумилева, есть ли пик в этой славе?
Н. Кочеткова: Тут, наверное, любопытно разделить пик цеховой, как бы сейчас сказали, корпоративной и читательской популярности — причем для широкого читателя, когда школьники 1990-х бравировали чтением наизусть стихов Гумилева.
Р. Тименчик: Таких пиков, наверное, было несколько. Элитарный культ и массовый иногда не совпадали, а иногда совпадали. Ахматова вообще говорила — и настойчиво повторяла эту мысль, — что у Гумилева не было прижизненной славы, он прославился на следующий день после своей смерти. Как это часто бывает у Ахматовой, это сознательное преувеличение, но действительно — 1922 год проходит под знаком деятельного культа Гумилева. Деятельного в том смысле, что очень много русских поэтов откликаются стихами на его смерть. Меньше пишут о нем статьи и некрологи, потому что уже начинает работать некоторое табу на публикации Гумилева — как мне кажется, до всяких официальных распоряжений.
Второй неожиданный для современников взлет интереса к Гумилеву — 1930-й год. Есть такая замечательная книга — воспоминания искусствоведа Лазаря Розенталя, она вышла в издательстве «Новое литературное обозрение». Основная часть этой книги называется «Заметки любителя стихов». Он примерно сверстник Гумилева, чуть младше, учился в Тенишевском училище. В книге он описывает, как прожил свою жизнь с Гумилевым, с Мандельштамом. Описывает он это уже в 1931 году. Многие люди этого поколения в то время подводили итоги своей жизни. Это было время мемуаров деятелей того, что сейчас называют Серебряным веком: воспоминания Белого, Пяста, Чулкова и так далее. И вот с началом первой пятилетки — я говорю так, потому что все писавшие в это время воспоминания считали нужным указать, что они вступили в новый этап, — с 1929 года начались подведения итогов не только у писателей, но и у читателей. Как у Розенталя, который написал исповедь поэтического современника эпохи символизма и постсимволизма. В частности, он с удивлением пишет о том, как возвращаются стихи Гумилева, про которые он пола