Ещё

Директор антрепризы: театр может хорошо зарабатывать и без бюджетных денег 

Один из самых известных и успешных в России антрепризных театров — «Арт-Партнер-XXI» — празднует 20-летний юбилей. , , , , , , , , , , , , , , , , , , и многие другие звезды заняты в спектаклях «Арт-Партнера».
История его создания — словно сценарий сериала про лихие, пусть не бандитские, но богемные 90-е. С основателем театрального партнерства беседует обозреватель МИА «Россия сегодня»  — о том, как театр может стать успешным без госфинансирования, о духовных скрепах и раздрае в стране, о том, что общего у театров и борделей, о том, чем удивить молодого зрителя, и о многом другом.
Двадцать лет назад режиссер, выпускник ГИТИСа Леонид Роберман решил открыть свой бизнес. Купил на Олимпийском проспекте факс за 480 долларов, поставил его на своей пятиметровой кухне — это был «офис».
— Дальше надо было найти то, что плохо лежало. Вот тем, «что плохо лежало» стал концерт солистов Московского театра оперетты. Я их уговорил, взял и повез в Петропавловск-Камчатский. Я использовал, с одной стороны, любовь зрителей к оперетте, с другой — бренд известного театра (на афишах было написано: «в концерте участвуют солисты Московского театра оперетты», и это была правда). Это первое, на чем мы заработали.
— Оперетта — в чистом виде развлечение. Ваше театральное партнерство так потом и развлекало зрителей?
— Когда Станиславский собирался открывать свой театр, Московский художественный, правда тогда он еще назывался общедоступный — потому что там, как в хороших борделях, было всё для всех, в том числе скидки для студентов и военных. Так вот, он артистов часто брал как раз из антреприз, так что продолжаем традиции.
Актер Сергей Юрский в спектакле «Полеты с ангелом. Шагал»
Конечно, в первую очередь мне хотелось бы, чтобы у меня спектакли были художественные. К ним я отнесу, к примеру,
"Железный класс" (2002 год). Или сейчас — «Полеты с ангелом. Шагал», где играет Сергей Юрский и . Это спектакль, который отказались ставить другие театры, другие продюсеры — говорили, что слишком серьезный материал, что зритель не пойдет смотреть пьесу в стихах.
В результате сделали спектакль, который за два года мы сыграли более 80 раз — и в России, и за рубежом. Мне уже не интересно делать то, что делают все.
— А что делают все, по-вашему?
— В коммерческом театре зритель обычно находится в зоне комфорта, где его не беспокоят. У меня был этот период, я его прошел. Хотя да, многие зрители идут в театр, чтобы отдохнуть, переключиться, отвлечься.
— А выходят иногда опустошенными.
— Значит, не повезло — не в тот театр попали, не на тот спектакль. Ну а если зрителя спектакль заставил думать — это не опустошение, это наполнение.
— Какими новыми формами и новыми смыслами вы наполняете зрителя?
— Формы ищут режиссеры, а я ищу их, и мне с ними очень везло. , например, один из первых спектаклей ставил в «Арт-Партнёре» (2005 год). Один из лучших своих спектаклей также ставил у нас — это «Ботинки на толстой подошве». Прекрасный спектакль, воистину художественный, об актрисе , у нас поставил ("Элеонора", 2002 год).
Сцена из спектакля «Ботинки на толстой подошве»
Мы открыли для России уже известного всему миру хорватского драматурга . Есть что вспомнить — но долго перечислять. А еще был первый перевод и постановка пьесы автора, не известного до нас в России — Камолетти ("Бестолочь", режиссер ).
— Как вы относитесь к недавнему театральному скандалу, к выступлению на форуме СТД?
right— Я хорошо к этому всему отношусь. Райкин — человек смелый. Он выступил, отдавая себе отчет в тех последствиях, которые могут быть. Видимо, наболело. Отношусь хорошо и потому что  увидело, что не всё можно себе позволять. Это хорошо и для зрителей, людей, которые обратили на это внимание.
— Как вам кажется, после этого случая внимания к театру, к театральной деятельности, стало больше, или это такая кратковременная история?
— Нет, это не на три дня — слишком шумной и в результате важной стала эта история. Это всё взаимосвязано с тем, что происходит в стране. И основная проблема — она не в театре, она в нашем обществе, государстве — подорваны нравственные устои.
— А кто может или должен определять нравственные ориентиры в стране? Сейчас ведь много претендентов — творческие люди, церковь, некие общественные активисты…
— Страна в раздрае, у нас человеческая жизнь, к сожалению, не была основной ценностью…
— А сейчас стала? Ну в конституции, допустим, сейчас это прописано…
— Да, прописано, но ведь — как у [Станислава] Ежи Леца — «в действительности всё не так, как на самом деле». И, к сожалению, сейчас всё хорошо, что приносит деньги.
— На чем сейчас антрепризы делают деньги, что популярно, что приносит большие доходы?
— Я не работал с эстрадой, с мюзиклами (а это, наверное, доходный бизнес), мне сложно за всех ответить. Но ведь принцип простой — либо ты один раз хорошо заработал на чем-то, либо ты будешь долго трудиться и долго зарабатывать. Мне, как выяснилось, второй путь ближе. Мне важнее зарабатывать доверие — чтоб зрители понимали: «О, „Арт-Партнер“ — да, пойдем».
Актеры Елена Яковлева и Сергей Маковецкий в спектакле «Бумажный брак»
Я мечтаю о популярности классических спектаклей, о сильной актерской игре — вот вышел актер, я понимаю, какой он, кого он играет и зачем он на сцене.
— Вам же нужен новый зритель, молодой? Может быть, с молодыми нужно разговаривать на их языке, более понятном?
— Если мне это будет интересно, будет интересно и молодому зрителю.
— Не факт. Если вам что-то интересно, то почему это будет волновать 25-летних? У них скорость жизни другая, своё восприятие информации. Им уже скучно смотреть на сцену, где два стула, стол и пара хороших актеров — нужны другие, более сильные, эмоциональные раздражители, кроме качественной игры.
— Но чувства-то остались те же — боль, радость, страдания, любовь. Наиболее действенно — это идти к зрителю через сердце. Эпатаж — это путь к моде, но не путь к славе, признанию.
А что касается нового языка… Вот, допустим, Электротеатр (бывший Московский драматический театр им. Станиславского).
Я не понимаю, почему театрам разрешают уменьшать количество мест в зале. Почему в театре, в котором было 500 мест, позволили сделать 200 или даже меньше? Видимо, для заполняемости зала, для создания иллюзии успешности и, как результат, — для получения господдержки?
Но если это чьи-то смелые, интересные молодому зрителю эксперименты — ну так занимайся, экспериментируй, сам заработай на это денег.
— А почему бы государству не поддерживать разнообразные театральные эксперименты, поиск новых форм, это же, как минимум, интересно — надо двигаться вперед, открывать зрителям современное искусство.
— Если зрителю это действительно интересно — он и так придет, без помощи государства. Но почему всё это ставится за бюджетный, то есть за мой и за ваш, счет?
Леонид Роберман
Ну, понятно — Большой театр, Малый, МХТ, Вахтанговский и некоторые другие — это сохранение традиции, это гордость российского театрального искусства. А сколько у нас еще бюджетных театров в Москве, далеко не успешных, которые тем не менее получают деньги от государства? Вот зачем?
— Да пусть уж лучше театры получают, это же и так маленькие деньги по сравнению со всем бюджетом. А вы о какой-то постоянной площадке думаете? Сейчас вы у кого арендуете помещение?
— У кого угодно, вот кто сдает — у того и арендуем. На самом деле, в Москве очень хорошо с театрами, но плохо с театральными центрами — в которых независимые коллективы могли бы играть спектакли. Ну а если бы у меня была возможность, я купил бы здание и открыл бы частный театр.
— А вы можете на это заработать сам, обойтись без помощи государства или инвестора, который потом будет диктовать свои условия?
— Не доживу! А если серьезно — всё же моя основная мечта связана не столько со зданием, сколько с тем самым спектаклем, лучшим в жизни, к которому мы все стремимся. Я не пытаюсь сделать театр имени себя, мне важно, чтобы у нас был лучший антрепризный театр.
Комментарии