Ещё
Опубликовано видео с дракой пассажирок автобуса
Опубликовано видео с дракой пассажирок автобуса
Люди
На видео попала пенсионерка, сорвавшаяся со скалы
На видео попала пенсионерка, сорвавшаяся со скалы
Люди
Как русский генерал разбил Наполеона в Голландии
Как русский генерал разбил Наполеона в Голландии
Люди
На мужчину подали в суд за «психоделический» дизайн
На мужчину подали в суд за «психоделический» дизайн
Безумный мир

«Многие из людей, ныне руководящих культурой, не являются интеллектуальными светочами» 

«Многие из людей, ныне руководящих культурой, не являются интеллектуальными светочами»
Фото: Коммерсантъ-Деньги
 — о театре, постмодернизме и своей роли в истории Он — любимое пугало ревнителей «великой русской культуры», зрители на его постмодернистских спектаклях то и дело покидают зал, критики постоянно обвиняют его в намеренной провокации. Между тем он наделен талантом превращать в золото все, к чему прикоснулся, — билеты на его постановки неизменно быстро раскупаются. Режиссер Константин Богомолов предстал корреспонденту «Денег» Илье Носыреву с неожиданной стороны — как добродетельный человек, чуткий отец, оптимист, верящий, что в России все не так уж и плохо. «Я делаю разный театр» Во время ваших спектаклей зрители то и дело демонстративно выходят из зала. Кто все эти люди? И зачем они приходят в театр? — Кому-то, вероятно, не нравится моя эстетика. Другие приходят с заранее сформированными ожиданиями и представлениями, каким должен быть театр. У нас много людей, которые идут в театр не потому, что он может дать им что-то новое, а за подтверждением своих ожиданий. Наверное, такие зрители тоже заслуживают внимания и зрелища, но мне-то интересен совсем другой зритель. Тот, который приходит без заранее сформированных установок и правил, приходит за диалогом, за новой информацией, за удивлением. Зритель, любопытный до нового, иного, чужого. Многие считают, что вы специально провоцируете публику. — Это неправда. Прежде всего, у меня очень разные спектакли. Конечно, постановки, в которых есть провокация, всегда вызывают больше шума, чем тихие, внимательные по отношению к автору. Которых на самом деле у меня масса: это и «Юбилей ювелира», и «Год, когда я не родился», и «Старший сын». Или вот я только что во МХАТе поставил «350 Сентрал-Парк Вест» Вуди Аллена — этакую буржуазную комедию-аперитив, рассчитанную на то, чтобы люди могли провести час пятнадцать минут перед вечерним ужином в ресторане. Я делаю разный театр, и не моя вина, что, когда я захожу на территорию театра экспериментального и провоцирующего, который мне тоже интересен, я сразу же вызываю реакцию неадекватной публики. Почему же именно ваши спектакли ее так цепляют? Экспериментируют в театре многие, а ругают в основном вас. — Я не стараюсь кого-то специально зацепить. Я упорно делаю свое дело в эстетике, которая соответствует моим представлениям о театре. Как мне кажется, я достаточно современный и продвинутый зритель. Я сам направляю в театр некий запрос и стараюсь этому запросу более или менее соответствовать. Когда я устарею как зритель, тогда я устарею и как режиссер. «Умение жить, не вредя окружающим намеренно, — добро» Ваши спектакли часто обвиняют в пессимизме. А мне кажется, что они удивительно жизнеутверждающие — несмотря на все ужасы. Чего стоит только один восставший из мертвых Карамазов-старший, поющий «Я люблю тебя, жизнь!». — На днях одна актриса, с которой мы работаем над новой постановкой, мне говорит: Константин, простите за идиотский вопрос, но свет в конце туннеля будет? Я никогда не задумываюсь о пессимизме или оптимизме новой работы. Я человек, у которого строго разграничены моральные понятия — я достаточно хорошо знаю, что хорошо, а что плохо в жизни. Именно поэтому я не боюсь путешествий в темные глубины человеческой души и нашей жизни, потому что понимаю, что они меня не замажут, не исказят моего понимания добра и зла. А вот люди, которые настоятельно требуют света в конце туннеля, явно испытывают неуверенность в присутствии этого света в себе и боятся, что тьма их поглотит. И что же такое добро, по Богомолову? — Дети — это добро, родители — это добро, умение жить, не вредя окружающим намеренно, — тоже добро. Я совершенно искренне убежден, что человек по природе добр, и, чтобы быть таким, ему не требуется принадлежать к какой-то конфессии, идеологии или национальности. Судя по вашему фейсбуку, вы очень хороший отец. У вас есть какие-то правила, которых вы придерживаетесь в воспитании дочки? — У меня очень простой принцип: ребенок должен жить с ощущением, что мир вокруг него — добрый. Нельзя готовить ребенка к злу, к борьбе, к проблемам, к препятствиям. Вот этого я не люблю. Напротив, ребенок должен не ощущать опасности извне, и тогда он будет отдавать миру свою хорошую энергию, а мир будет отдавать хорошую энергию ему. Мне кажется, Аня моя растет очень добрым, легким и веселым человеком. Я разрешаю ей делать все — в пределах разумного, конечно. Потому что детство — это право на действительное счастье, которого мы потом лишаемся, подлинный рай, из которого мы затем падаем на землю, совершая путешествие по жизни в попытке его снова достичь. «Я узнал о закрытии спектакля от актеров» В декабре худрук «Ленкома» снял с репертуара вашего «Князя», сославшись на плохую посещаемость. При этом многие показы шли при полном зале. — «Князь» не планировался как кассовый спектакль. Когда в театре был худсовет, на котором его принимали, я сразу сказал, что это не коммерческая постановка, а эксперимент. Мне кажется, что для любого театра, тем более для такого заточенного под зрительский успех, как «Ленком», важны эстетические опыты. Этот спектакль был, с одной стороны, моим высказыванием, с другой — движением в некую для артистов театра зону творчества и способа существования на сцене. Есть один простой показатель успеха: когда я объявил в фейсбуке, что «Князь» закрывается, все билеты на представление, которое должно было случиться через три недели, были раскуплены за полчаса, и очень недешево. А в последний день спекулянты продавали билеты и вовсе по огромным ценам. Когда мы играли последний спектакль, желающих было так много, что не все сумели войти в зал даже постоять и ждали в фойе второго акта в надежде, что освободится хоть какое-то место. Не всякая постановка получает такой резонанс. То, что «Князь» не стал коммерчески успешным, связано с тем, что у нас пока не умеют таргетированно продавать билеты. Это беда всей нашей театральной системы: продажа билетов нацелена на то, чтобы впарить любой билет любому зрителю и по любой цене. Если бы у нас умели выбирать целевую аудиторию и работать с ней, многие спектакли могли бы существовать на сцене намного дольше. Но спектакль получил прекрасную прессу, его посмотрело много прекрасных людей. Как вы отнеслись к решению руководства «Ленкома»? — Мне очень жаль, что оно было принято, но это право театра, и я не хочу вступать в заочные перепалки с его художественным руководством. Пускай оно останется на совести Марка Анатольевича. Самое странное в этой истории — я узнал о закрытии спектакля от актеров. Не у каждого художественного руководителя хватает мужества сформулировать такое решение лично и найти в себе силы поглядеть режиссеру в глаза. — Как думаете, решение убрать ваш спектакль со сцены попадает в ту же череду закрытий выставок, снятия с проката фильмов, которые сейчас происходят «по требованию общественности»? — Однозначно нет. Насколько я понимаю, мотивация решения совсем не связана с политикой. Я не хочу о ней говорить. Но мне горько, что Марк Анатольевич, будучи человеком прогрессивным, невольно подыграл этой самой «общественности». Мне кажется, в нынешней общественной ситуации коллеги могли бы поддержать друг друга. «Надо уже успокоиться и научиться жить в той реальности, которая у нас есть» Вы собираетесь ставить «Дракона» Шварца. Это первая крупная постановка со времен фильма, снятого Марком Захаровым в перестройку. Пьеса снова стала созвучной эпохе? — Шварцевские пьесы обладают особым даром: волнами то обретают, то теряют актуальность. Но меня на самом деле интересовала не какая-то возможная созвучность нашему времени, я как раз выстраиваю историю, не имеющую никаких прямых параллелей с нынешней реальностью. Конечно, пьеса писалась во время войны, и в ней присутствует ощущение нависающей смерти и конца света, с одной стороны, сталинского ада, с другой — гитлеровского нашествия. Но я специально убираю оттуда многие сатирические эпизоды, и пьеса обретает совершенно иной характер: она — о честных и нечестных временах. О странном парадоксе: времена тьмы, времена Дракона могут оказаться честнее времен после его смерти. Мой спектакль об этом — и о странной тоске по Дракону. В одном из интервью вы говорили, что смотрите в будущее страны с оптимизмом. Чего вы ждете в ближайшие годы? — Мы все ждем каких-то радикальных перемен. Мне кажется, надо уже успокоиться и научиться жить в той реальности, которая у нас есть. Не нравится — меняй ее по кирпичику, нравится — наслаждайся. А заламывать руки, требуя каких-то революций, бессмысленно. Ничто не происходит быстро. Мой оптимизм связан вот с чем. Переход от советской империи к современной России в контексте нашей жизни кажется уже огромным периодом — 25 лет, но в контексте историческом это смешной срок. И надо осознать, что за этот срок у нас не случилось гражданских войн, коллапсов, страшной диктатуры. И даже те волны отката от прогрессивного, которые мы сейчас ощущаем, проходят далеко не в кошмарном варианте. «Двигает мир не идеология, а талант» Почему эту «консервативную революцию», о которой вы говорите, сейчас многие воспринимают как катастрофу? — На стороне консерваторов нет особо талантливых людей. Бывали в истории России времена, когда консервативная идеология была талантлива, когда ее продвигали образованные люди. Сейчас она не талантлива, а ее ревнителями выступают неучи. И именно поэтому она отчаянно борется за себя всеми доступными способами, распихивает всех локтями, понимая, что харизмы у нее сегодня нет. Но ведь сейчас государство тратит огромные средства на патриотические СМИ, а сделать качественный продукт не получается. — Они даже не могут сделать хороший дизайн. И все равно двигает мир не идеология, а талант. Что талантливо, то и доказывает свое право на существование. Как вы относитесь к политике? Пойдете на президентские выборы в следующем году? —Я вообще не знаю, пойду ли на выборы. У меня есть ощущение, что последние год-полтора власть предпринимает шаги к активизации дискуссии в стране. Что очень хорошо. Может быть, это приведет к возникновению внятного диалога не в режиме уничтожения всех, кто не согласен, и не в виде, наоборот, какого-то кретинистического срача. А голосовать — надо еще посмотреть, кто там будет. Власть, несомненно, хотела бы дискуссии, но многие ее представители мыслят совсем другими категориями, нежели интеллигенция. — Верно, одна из существенных проблем — то, что многие из людей, ныне руководящих культурой, не являются интеллектуальными светочами. Чем умнее человек, тем сложнее он понимает мир, тем меньше у него попыток разлинеить его по каким-то элементарными членениям, разложить по полочкам. В культуре очень важна сложность, разноплановость, терпимость. А у нас культурой пытаются управлять в попытке все исчислить и четко назвать: это черное, это белое, это синее, это зеленое. Они видят только контрастные цвета, а культура — это оттенки. «Человек высокой культуры не боится смешать в одном стакане и » На Западе пишут, что постмодернизм умер. Наш, российский, постмодернизм, например ранние Пелевин и Сорокин, во многом родился из стеба над железобетонным соцреализмом. Чем жив сейчас постмодернизм и жив ли? — Это заблуждение, что постмодернизм является эстетикой стеба, разъятия, деконструкции. Постмодернизм — это способность воспринимать мир как огромный единый текст, в котором сосуществуют не перемешиваясь песни Игоря Николаева и поэзия Джона Донна, драмы Михаэля Хайнеке и комедии . И это как раз очень целостное восприятие мира, которое требует хорошего образования. Тут как в случае с добром и злом — человек высокой культуры не боится смешать в одном стакане Николаева и Джона Донна, поскольку не боится их спутать. А для плохо образованного человека с дурным вкусом это опасно, и вот он кричит: хватит опускать нашу классику! Вы один из немногих творцов, у кого сочетать несочетаемое получается так естественно, так близко к жизни, что пробирает самых разных зрителей. —Я не специально все это придумываю — я так мыслю. У меня все эти тексты в голове, я не ищу долго и мучительно, что с чем смешать. И получаю большое удовольствие от того, чтобы перескакивать от одного текста к другому. Может быть, поэтому и близко к жизни, что не натужно, а естественно. Кроме того, я не боюсь общения с так называемой низкой культурой, я люблю поп-культуру, палп-фикшн. , сыгравший массу серьезных ролей, как-то сказал, что хотел бы видеть на своей могиле слова «He was fun». А вы бы какую надпись хотели? Кем хотели бы остаться в культуре? — На могиле? Надпись? Интересный какой вопрос! (Смеется.) Это ведь последнее сочинение — что напишешь, то и останется от тебя… Я вам так скажу. Режиссер обычно отвечает за все: актеры у тебя не так играют — ты отвечаешь, так играют — тоже ты отвечаешь. За все, за каждую деталь. Но есть один сладостный момент, когда режиссер не отвечает ни за что, — когда он сам выходит на сцену актером. Почему режиссеры так любят играть сами? Потому что для них это курорт! Вот так и с могилой: пусть другие пишут, а я уже могу насладиться безответственностью. Что касается места в культуре… Я буду вполне удовлетворен, если от меня останется хотя бы пара спектаклей, а главное — другое дыхание. Я хотел бы остаться в истории человеком, который немного расширил территорию понимания, каким может быть театр, искусство или даже жизнь. Такой вот империалистический мотив — расширить территорию. Для меня это важнее всего.
Видео дня. Что стало с ткачихой-стахановкой Дусей Виноградовой
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео