Ещё

Ирина Антонова: Мы живем в эпоху большого кризиса 

Ирина Антонова: Мы живем в эпоху большого кризиса
Фото: ИД "Собеседник"
Sobesednik.ru поговорил с  о ее многолетнем руководстве Пушкинским музеем и о современном искусстве.
72 года на одном рабочем месте — это про Ирину Антонову, бессменного директора, а ныне президента Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина.
Мне стали ясны интриги и трусость
— Ирина Александровна, вы легендарный человек, и не только в музейном деле. Часто приходилось обращаться на самый верх?
— В первый раз я обратилась напрямую к , когда нам требовалась помощь в восстановлении стеклянных сводов музея. Все прежние работы не устраняли протечек. И вот недавно я снова была в Кремле у президента. По поводу дела, которым я занимаюсь уже 70 лет. Это создание музейного городка, о котором говорил еще Цветаев.
Как мы боролись за дома, которые должны войти в этот городок, — это целая поэма. Сегодня дело близко к завершению, и только вот кремлевская бензоколонка, которая стоит на ничейном месте напротив храма , неприступна! Это место нам нужно — мы хотим создать здесь большой выставочный центр с аудиторией. Я подавала всевозможные бумаги, мне что-то обещали, потом ничего не получалось… И вот в конце января я была у президента, все закрутились, и сейчас я жду решения. Однако время идет, и мне важно успеть сделать еще одно дело.
Последний вопрос, которому я решила посвятить силы, которые у меня еще есть, — это вопрос восстановления Музея нового западного искусства. Невозможно Москве навсегда потерять этот уникальный центр! Восстановив его, страна получит один из величайших музеев в мире. Музей зарубежного искусства первого ряда. Здесь важно государственное мышление. Об этом я тоже говорила с президентом.
— Ваш уход с поста директора ГМИИ на президентскую должность, которую вы конечно же лишили декоративности, совпал с ситуацией вокруг вашего намерения воссоздать Музей нового западного искусства. Все-таки что произошло на самом деле?
— Это было непростое решение и сложная ситуация, уходящая корнями в 1948 год, когда вышло постановление, подписанное Сталиным, о ликвидации Музея нового западного искусства как наносящего непоправимый вред воспитанию советского человека. Собрание музея перевезли к нам в Пушкинский, а потом разделили: часть собрания осталась у нас, а часть переправлена в .
Мы уже тогда понимали, какая катастрофа произошла — раздел единой коллекции великого музея. Ее собирали и , московские коллекционеры уровня . Они гениально предугадали то, что в свое время не смог распознать даже Лувр. Они начали покупать импрессионистов и авангардистов начала XX века — до того, как их признали музеи Нью-Йорка и Парижа. И вот, что очень важно, эти коллекции были собраны именно для Москвы, чему есть документальные свидетельства.
А в результате Москва лишилась первого в мире музея современного искусства. Первого, потому что он был создан в 1923‑м, на пять лет раньше знаменитого нью-йоркского Museum of Modern Art. Когда я в 2012 году изложила проблему на встрече президента с деятелями культуры, он, как мне показалось, отнесся к ней с пониманием.
— Но почему ничего не сдвинулось с места?
— С одной стороны, мне звонили многие. Но кто слышал их голоса, кроме меня? Министр Мединский обещал свою поддержку, но затем собрал в министерстве музейщиков определенного круга — и меня туда не позвал. Как не позвал и тех, кто меня поддерживал. Я пришла сама. И мне стали ясны и все интриги, и вся трусость, и отсутствие глобального мышления. Все наперебой твердили про передел собственности. Но позвольте, какой передел, если ГМИИ свою часть той коллекции тоже бы отдал в восстановленный музей?
Это была нечестная кампания, плюс пресса молчала как вкопанная — ни звука, ни слова. Я готова была устроить пресс-конференцию — приходите, я вам все расскажу. Только дал мне возможность высказаться на «Эхе Москвы», я там все доказала, я приводила цитаты из документов, но никакой реакции. Ни-че-го. Но если бы пресса подняла эту тему, то журналисты могли бы спросить мнение тех, кто меня поддерживает, и стало бы понятно, что таких людей очень много.
— Значит, уйти — это было эмоциональное решение?
— Нет. У меня была другая причина, личного характера. Об этом я сказала в министерстве еще до всего этого «дела». А потом… потом эта ситуация вызвала во мне естественное отвращение. И я просто сказала, что хочу уйти. А должность президента — почему нет, я буду работать, я бы не хотела совсем покидать свой музей.
Век репродукций
— Ирина Александровна, вы человек исторического видения. В какую эпоху мы живем?
— В эпоху большого кризиса художественной системы. В первые десятилетия ХХ века закончился огромный исторический период — тот, который начинался Ренессансом. Больше того, с XVIII века начался глобальный процесс, который был назван «Гибелью богов», потому что фактор мифологический и религиозный перестал быть главным содержанием пластических искусств, перестал оказывать на них влияние.
Можно писать «Явление Христа народу» и сегодня, но искусство этого направления разрушено. Разрушен принцип эстетики и принцип идеала. Скажем, в романах Достоевского с обнаружением несовершенства человеческого всегда обозначена предполагаемая высота. То лучшее, к чему надо стремиться, даже если это недостижимо. Как бы ни была растоптана Сонечка, дух ее остается светлым. И что сейчас? Уничтожено понимание необходимости выстраивать мир вокруг идеала.
Такое положение вещей продлится очень долго, на мой взгляд. Весь XXI век или дольше. Впрочем, я не призываю никого разделять со мной эту отчаянную мысль, тем более что бывали такие моменты, когда все подходило, казалось бы, к финальной точке, но потом вдруг появлялись Джотто, Караваджо, Гойя, и вдруг все поворачивало в другую сторону. Что-то новое обязательно появится, но не скоро и совсем в другой форме — мы не знаем, в какой.
— Понятно, что ныне живущие едва ли дождутся нового Возрождения, но у нас есть актуальное искусство. Что вы о нем думаете?
— Вы знаете, и того, что дал прежний Ренессанс, человечеству хватит навсегда. Другое дело, что мы живем в век репродукций — уже непрямого, так сказать, контакта с художественным произведением. Появилось поколение, которое пользуется только копиями разных видов. Это важно с точки зрения получения информации, но одновременно должен, казалось бы, увеличиваться интерес к тому, чтобы увидеть само подлинное произведение. Потому что есть огромная разница между тем и другим. Но этого не происходит.
Знаю многих людей, кто судит о выставках по телепередачам, они говорят: ну мы же все видели, чего нам туда идти. Вот это прискорбно. Люди отвыкли от прямого общения с искусством, а всякая репродукция ущербна изначально. Поскольку для глубокого погружения и понимания искусства важно абсолютно всё: манера и техника письма, цвет и насыщение полотна, которые никакой копией не передаются адекватно, размер подлинника и материал — мрамор, например, или бронза.
Я уже не говорю о том, как важна атмосфера, особенно если это фреска или скульптура, которая стоит на площади в городе и рассчитана на небо, на погодные изменения. Важен даже постамент, высота которого, как правило, точно выверена. Происходит механизация процессов восприятия искусства, но все эти гаджеты, мультимедийные выставки, как и альбомы с репродукциями — суть одно, вспомогательный материал.
— И все же каждый день художники и скульпторы создают что-то новое.
— Создают. И я вижу очень много примеров так называемого актуального искусства, которые людей, не обязанных разбираться в этих новациях, приводят в недоумение. Большое количество сегодняшних произведений на самом деле искусством не являются. Это какое-то другое измерение — тоже, если хотите, творческое, в том смысле, что придуманное, но это явление не художественное. Да, разумеется, я могу, как все люди, ошибаться, но я доверяю своему восприятию, которое прошло все-таки очень длинный путь. И моя задача — отделить искусство от не искусства.
И все же я обращаю внимание, что возрождаются так называемые реалистические направления. Это не реализм Веласкеса и Вермеера, это другое, но это будет связано с обращением к реальному миру.
— Арт-сообщество может как-то повлиять на восприятие искусства, что-то изменить?
— Можно на каких-то уровнях это обсуждать, но изменить это нельзя. Как нельзя остановить технический прогресс. Но это все не так безнадежно, как кажется. Путь следования человека по направлению к эстетически и этически идеальному заложен в человеческой природе. Важно саму эту природу не искорежить.
Надо смотреть на великие картины, надо читать великие произведения — они бездонны. Поэтому я придаю такое значение показу отдельных произведений очень высокого искусства. Вот привезли, к примеру, портрет Ипполито Риминальди Тициана — это по существу образ Гамлета, — вот приходи и смотри на него. Что-то поймешь не целиком сначала. Приди еще разочек посмотри. Важно сохранять полноценный тонус своей внутренней эмоциональной жизни.
Есть вещи, которые меня потрясли
— Вы говорите о воздействии подлинников. Есть ли такое произведение искусства, при виде которого вы не можете сдержать слез?
— Сила эмоционального переживания зависит и от самого произведения, и все-таки от состояния, в котором вы находитесь. Я не представляю себе человека, который может плакать перед Моной Лизой, например. Она этого не позволяет. Ее испытующий взгляд заставляет вас выпрямиться, но никак не заплакать. Но есть вещи, которые меня в свое время потрясли безусловно, вызвав непроизвольные слезы.
Это было давно, в 1963 году, в Нью-Йорке. В те времена поездка в Америку была фантастикой, а я была приглашена американской ассоциацией музеев на целый месяц. И вот я пришла в галерею Фрика, о которой я ничего не знала, и там среди небольшого, но полного чудес собрания я вдруг увидела картину Вермеера «Офицер и смеющаяся девушка». И когда я перед нею встала, у меня просто сами собой полились слезы. При абсолютной простоте сцены в ней так много происходит. И этот поток света, и предрешенность ситуации, и то, что в этом нет ни осуждения, ни морализаторства. Но есть понимание того, что красота жизни возможна везде, даже здесь, в «дурном доме»… Это был такой удар по сердцу. В этой картине огромные пласты жизни, она уводит вас уже в другое измерение — вы это чувствуете.
А в Венеции есть «Мадонна» Джорджоне — она тоже вызывает мое сильнейшее волнение, хотя это совсем другой образ женщины. Из современного меня очень взволновала «Герника» Пикассо, она вызывает какую-то мобилизацию внутреннюю, напряжение, даже гнев, но не слезы.
Ну в музыке слезы — это, конечно, чаще. Они неизменны в каких-то местах Шестой симфонии Чайковского или Адажиетто Малера, когда в вас все начинает трепетать. Я вам должна сказать, что такое сердечное стеснение у меня, например, вызывает и современная мелодия — My Way. Кто ее пел первым, а? Этот, американский, знаменитый? А, Фрэнк Синатра! «Мой путь». Вот я бы хотела, чтобы, когда умру, сыграли эту мелодию.
— Ох, Ирина Александровна!
— Я серьезно говорю! Потому что она удивительная по определенному сгустку образа и самой мелодии — она необыкновенная.
— Что из происходящего в культуре России сейчас самое интересное?
— Я критически отношусь ко многому, но в театре, должна сказать, да, я вижу достижения. Мне есть с чем сравнивать — я, будучи студенткой, чуть не каждый вечер бывала в театрах. Я помню легендарного Качалова в спектакле «У врат царства» во МХАТе. Я помню прекрасных Марию Бабанову, Александра Остужева, … И это совершенно иное измерение и, если хотите, масштаб театра. Да-да, я, поверьте, делаю скидку на то, «что раньше деревья были выше и трава зеленее».
Так вот, сегодня мне нравятся многие постановки у  — в Театре Наций. В частности, великолепный шукшинский спектакль и его последний «Гамлет», где Миронов сам ведет все роли, мне показался очень значительным. Вы видели, какого «» сделал ? Это замечательный спектакль. Кстати, я, придя домой, тут же перечитала роман. Все, что показал Туминас, все это у Пушкина есть.
И вместе с тем я считаю неправильным путь, которым идет талантливый . Его «Карамазовы» противоречат Достоевскому. У Достоевского есть боль. А в этом спектакле боли вообще нет. Зато пошлости сколько угодно. Зачем и кому сейчас нужен этот шок, если его можно найти в любой подворотне? Это дурной спектакль, и я не принимаю его.
И все же театр сейчас, пожалуй, наиболее интересен. Хотя время гигантов прошло и для него.
Вехи биографии:
1922 — родилась 20 марта в Москве
1945 — 11 апреля пришла работать в ГМИИ им. Пушкина
1961 — назначена директором музея
1981 — вместе с Рихтером основала фестиваль «Декабрьские вечера»
2013 — оставила должность директора и заняла пост президента ГМИИ
Видео дня. Угон самолета, который 40 лет оставался загадкой
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео