В плотных словах атмосферы

Андрей Архангельский — о пространстве «Бесприданницы» в постановке В Школе драматического искусства премьера -- "Бесприданница" в постановке Дмитрия Крымова. Обозреватель "Огонька" не ожидал ничего нового от сюжета полуторавековой давности, но оказалось, что пространство пьесы важнее сюжета Андрей Архангельский Первое, о чем думаешь, смотря "Бесприданницу" Крымова,-- как ужасно поставлено наше школьное образование. Оно каким-то неведомым образом отбивает у людей охоту потом возвращаться к классике, особенно к поэзии и драматургии -- ловишь себя на мысли, что, если бы не нужда, не стал бы перечитывать ну вот, например, драматурга Островского. Между тем перечитывать -- это целая культура. Именно не читать, не ставить заново, а перечитывать и пересматривать; то есть когда памятные, знакомые куски накладываются на вновь узнанные фразы, на которые раньше не обращал внимания, а теперь они заиграли по-новому. Но есть еще одна проблема. У нас испробованы десятки способов "осовременивания классики", но в девяти случаях из десяти это не работает именно потому, что сюжеты страшно устарели. Ну вот, например "Бесприданница": какая сегодня может быть в принципе бесприданница? Даже во времена Островского ситуация уже переставала быть фатальной, проблема "женского рабства" окончательно была решена в пореформенные годы -- вместо того чтобы топиться или стреляться, можно было развестись, жить в гражданском браке, поступить на бестужевские курсы (они как раз появились в год выхода пьесы -- в 1878 году) или вообще уехать с Лениным в Швейцарию, шутка. Ну то есть "сюжета нет" -- для перевода его в современность. Но так размышлял бы плохой режиссер. Крымов мыслит парадоксально, "картинками", но в какой-то аналитичности ему тоже не откажешь: он ставит вопрос не "что изменилось?" (ответ понятен -- все), а -- "что не изменилось?". И рассматривает сюжет с бесприданницей просто как подробность какого-то более широкого явления. Более широкое тут -- тоска существования в провинции. За 140 лет с момента написания пьесы в каком-нибудь российском областном или районном центре появились развлечения, сравнимые со столичными, интернет уравнял всех, возможность улететь ближайшим рейсом в Париж или Рим есть теоретически у всех, но проблему тоски это принципиально не решило. Русская хандра не зависит от местоположения или уровня доходов. Это странное чувство заброшенности настигает тебя в любом месте, и именно ее Крымов рисует с помощью актеров и реквизита. Вдобавок он как бы распарывает пространство: тут XIX век вперемешку с XXI, а посередине неожиданно, как гимн Советского Союза, вклинивается вдруг век XX. За счет этого и создается ощущение вневременности, и в этом смысле "ничего не изменилось", как набережная в Ростове (где и снимали видеофильм к спектаклю). Как вид из окна. Так на наших глазах "Бесприданница" превращается в "бесприданность"; из явления Крымов образует понятие; синонимом этой бесприданности является, наверное, безысходность, неприкаянность, пустота внутри. На двери туалета сбоку надпись "Сартр": ты предполагаешь, что экзистенциализм тут будет вписан в ткань спектакля, и придумываешь уже хлесткий заголовок вроде "мохнатый Сартр". Но потом, если присмотреться, а на это и рассчитано, зрители и присматриваются именно потом, становится заметно, что это просто описка, сверху добавлена маленькая буковка "и". То есть это просто сортир, в котором одну букву по ошибке пропустили, а другую ("а") написали неправильно. Крымов показывает эту бесприданность провинции с помощью простых аудиовизуальных средств: плазменная панель, на которой идет непрерывный футбольный матч -- его смотрят, не отрываясь, в течение всей пьесы герои Островского. Причем мы видим их со спины: эти спины неподвижны, они загипнотизированы и даже агонизированы этим экраном. Эти тусклые, одинокие и неподвижные плечи рисуют картину тоски вместе с нечеловеческими криками комментатора лучше, чем любое "гробовое молчание". Точно такой же эффект создает и оглушительное караоке, в котором () пытается исполнить песню Жанны Агузаровой "Звезда". Песня и автор выбраны неслучайно: Агузарова -- редкое соединение солнечности и обреченности; недаром, чтобы передать атмосферу тоски в доме престарелых, режиссер в недавнем фильме "Карп отмороженный" выбирает именно песню Агузаровой: натужное веселье, которое вот-вот перейдет в вой. Чем громче звучит песня, тем тоскливее и беспросветнее вокруг. Телевизор -- единственное окно в мир, но он же превращает зрителя в пленника; вместо четырех стен люди уперлись в одну, но плазменную. "Бесприданницу" Крымов превратил в повесть о русском пространстве: главным героем тут является вид на реку из окна -- неподвижный и, как пишут в старых книгах, величавый Все это сопровождается контрастным душем из слов. Вроде бы все по тексту, как у Островского, по книге. Но эти слова тут словно бы отделяются от героев, существуя самостоятельно. Крымов словно вытряхивает слова из пьесы Островского. И когда они, словно десятирублевая монетка, выкатываются из уст героев, знакомые нам если не по пьесе, то по знаменитому фильму , тут ты понимаешь одну вещь, на которую прежде не обращал внимания. Дело в том, что слова, которые произносят герои Островского и герои всей русской драматургии, вплоть до Чехова и Горького, полны духа, высокой внутренней силы и высшего достоинства. Это не речь, а поэзия, которая невообразимым образом контрастирует с низостью поступков и жизненной пустотой самих героев. Это выглядит как попытка героев с помощью слов сделать жизнь былью, то есть оживить, раскрасить, наполнить смыслом, но из этого получается только караоке. Этот мир героев существует только на словах и в словах -- это и есть подлинный "спектакль", который разыгрывают друг перед другом и перед нами герои Островского. Слова в русской пьесе -- это сплошная греза, ничего общего с действительностью. Эта метафора реализуется буквально -- в конце пьесы текст попросту проецируется на широкий экран, потому что уже не важно, кто это говорит и зачем, это все равно не имеет ничего общего с реальностью. "Бесприданницу" Крымов превратил в повесть о русском пространстве: главным героем тут является вид на реку из окна -- неподвижный и, как пишут в старых книгах, величавый. Может быть, именно он и является причиной иррациональной тоски. А река -- Паратов, напомним, прибывает именно по воде, на корабле -- служит единственной брешью в этой недвижимости. И единственный надеждой. Страсть Ларисы Огудаловой к Паратову связана еще с подсознательной надеждой вырваться из замкнутого мирка: главное -- прочь, а река уж куда-нибудь "вынесет". Не вынесла. Зато театр Крымова -- это уже не театр, а распахнутая дверь. Таково свойство всех его спектаклей -- туда нужно только войти, а дальнейшее, включая сюжет, в общем-то, даже неважно. Филолог после спектакля заметила, что именно так, вероятно, пьеса Островского и выглядела, когда была поставлена впервые. Это сейчас Островский забронзовел, а тогда это воспринималось как вызов, потому что со сцены зазвучала "низкая речь", и именно так -- в виде балагана, вот этого самого караоке, это и воспринималось. И Крымов реанимировал не пьесу Островского, а первичную атмосферу, в которой она шла при жизни автора, и чувства, которые вызывала у тогдашней публики. Парадоксальным образом именно такая классика и заставляет "читать и перечитывать" и вообще углубляться. В отличие от многочисленных "преклонений" перед классикой.
В плотных словах атмосферы
Фото: Журнал "Огонек"Журнал "Огонек"
18+