Ещё

Знакомьтесь, Дмитрий Ренанский — скандальный критик стал театральным режиссером 

Знакомьтесь, Дмитрий Ренанский — скандальный критик стал театральным режиссером
Фото: Собака.ru
Возможно, самый авторитетный музыкальный критик страны, куратор и серый кардинал театрального авангарда вышел из-за кулис, став вместе с Дмитрием Волкостреловым сорежиссером спектакля по книге Аркадия Ипполлитова «Якопо да Понтормо. Художник извне и изнутри». Вы пишете и о театре, и об академической музыке, а амплуа критика успешно сочетаете с кураторской и продюсерской деятельностью. Кто вы?
Московские концептуалисты научили нас эффективной стратегии «мерцания» — когда автор сменяет дискурсы, поочередно ненадолго «влипая» в каждый из них. Это если подводить, так сказать, научную базу. На самом деле я всегда и везде стараюсь заниматься примерно одним и тем же — конструированием смыслов. Мы живем в распадающейся, абсурдной реальности с утраченной системой координат — с куда большим удовольствием я бы предпочел эпоху какой-нибудь нормативной эстетики, скажем, в XVIII или в первой трети XIX века. Но времена не выбирают, и волей-неволей приходится как-то упорядочивать, пересобирать заново окружающую действительность хотя бы для того, чтобы справиться с собственными неврозами. А уж в какой форме это происходит — текста, кураторского проекта или спектакля — не так важно: и то, и другое, и третье — типичное использование служебного положения в личных целях.
Многие ваши тексты — особенно те, что были написаны в начале карьеры, — вызывали скандалы. Это была сознательная фронда?
Как говорит в таких случаях мой любимый персонаж Гнойный: «Никакого хейта, никакой попытки задеть». Переехав из Минска в Петербург, я ровным счетом ничего не знал о местных иерархиях, конвенциях, священных коровах — и не мог спрогнозировать, какие из высказываний спровоцируют у околокультурной общественности судороги, спазмы и скрежет зубовный. Мне всегда казалось, что оппоненты реагировали не столько на конкретные тексты, сколько на фигуру их автора, словно бы из ниоткуда материализовавшегося в герметичной структуре театрального Петербурга. Для нее я был и остаюсь Чужим, и меня это вполне устраивает — в силу социопатического склада характера у меня никогда не возникало особенного желания налаживать связи в профессиональной среде.
Я не мог прогнозировать, какие из моих текстов вызовут спазмы
Между тем, несмотря на социопатию, к тридцати с небольшим вы успели поработать советником в Михайловском, консультантом «Группы юбилейного года» в Театре на Таганке и программным директором Новой сцены Александринки, не считая многолетнего сотрудничества с независимым «театром post». Есть ли что-то, объединяющее эти коллаборации?
Возникает, конечно, большой соблазн сказать, что все это один сложносочиненный grand spectacle со своей внутренней драматургией. Петербург так устроен, что хранит в культурной памяти самые разные, зачастую совершенно несхожие пласты c одним общим знаменателем: они требуют от всякого, кто живет в городе Карло Росси, определенной строгости мысли и чувства. Иногда это, кажется, получается — когда, скажем, сюрреалист Жолдак ставит «», «наше оперное все». Или когда ученик Волкострелов как будто бы подрывает основы театра, на самом деле занимаясь его антропологией. Или когда вся программная архитектура площадки — со спектаклями, лекциями, концертами, кинопоказами — работает на одну и ту же практическую задачу, пытаясь раскрыть «программный код» современности, повестку сегодняшнего дня.
А какие еще события вы бы включили в краткую, на несколько предложений, автобиографию?
В идеале она состояла бы из имен сформировавших меня людей, потому что «нет человека, который был бы как остров, сам по себе». Это мои родители, Елена Коледа — мой педагог по анализу музыкальных форм в Минском музыкальном училище,  — мастер нашего курса на театроведческом факультете Театральной академии на Моховой, композитор  — человек, научивший меня писать и думать, выдающийся театральный художник , композитор , критик и куратор . Плюс, разумеется, мой боевой товарищ Дмитрий Волкострелов и режиссер : в какой-то момент стало понятно, что жизнь — это промежуток от одной его премьеры до другой.
Вы дебютуете в новом качестве, выпустив премьеру на пару как раз с Дмитрием Волкостреловым. Это начало карьеры режиссера ?
«Художник извне и изнутри» — история глубоко личная, что-то вроде публичного признания в любви. заочно стал одним из важнейших героев моей жизни, а его эссе я знаю почти наизусть и цитирую так же часто, как бабушка Пруста цитировала Мадам де Севинье. На протяжении многих лет мне хотелось как-то выразить свое восхищение, я долго ничего не мог придумать, пока прошлой весной все, наконец, не сошлось: я открыл «Мою книгу» Якопо да Понтормо, любимого художника Ипполитова, и отчетливо услышал голос артиста «театра post» . Я отправил этот текст Волкострелову, тот страшно завелся — ну и пошло-поехало. Мне страшно лестно, что вместе с протагонистами «театра post» Иваном Николаевым и  в работе над спектаклем приняли участие лучшие люди Петербурга от Илоны Маркаровой и Настасьи Хрущевой до Павла Гершензона и Сергея Полотовского. Не думаю, впрочем, что у этого сюжета будет какое-то продолжение: меньше всего мне хочется быть Демиургом с большой буквы, а это единственная возможная для режиссера самоидентификация.
Спектакль по книге Аркадия Ипполитова покажут 27 и 28 февраля в Музее-квартире Шаляпина. Дмитрий Ренанский печатается в «Коммерсанте» и «Ведомостях», в «Сеансе» и на Colta.ru, а для «Собака.ru» написал две главы «Новейшей истории» — о  и . Вместе с  основал «Опергруппу» — лабораторию современного музыкального театра. Выступил идеологом и соавтором «Евгения Онегина» Андрия Жолдака в Михайловском театре.
Текст:
Фото: Саша Чайка
Видео дня. Как отличить настоящий белый гриб от ложного
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео