Истории
Люди
Вещи
Безумный мир
Места
Тесты
Фото

Кама Гинкас: Театр МТЮЗ — театр для людей

В Московском театре юного зрителя (МТЮЗ) показывают спектакль «Вариации тайны» по пьесе современного французского драматурга Эрик-Эмманюэля Шмитта. На сцене только два актера: и . Их герои — известный писатель Абель Знорко и учитель музыки не были знакомы друг с другом, но волею судьбы оказались связаны любовью к одной и той же женщине, умершей десять лет назад. О смерти возлюбленной Знорко узнает от своего гостя. И это еще не все, о чем ему расскажут в этот вечер.

Кама Гинкас: Театр МТЮЗ — театр для людей
Фото: Mos.ruMos.ru

Пьесу, в постановке по которой в 1990-х годах сыграл (и отправился с ней в мировое турне), на сцене МТЮЗа поставил Кама Гинкас. Благодаря этому режиссеру в этом театре появились такие спектакли, как «Черный монах», «Записки сумасшедшего», «Шуты Шекспировы», «Дама с собачкой», «Леди Макбет нашего уезда» и другие. В интервью он рассказал, что такое хороший материал для спектакля и что это за испытание — настоящая любовь.

Видео дня

— Кама Миронович, как вы сами познакомились с пьесой Эрик-Эмманюэля Шмитта «Загадочные вариации»?

— Каждому режиссеру постоянно приходят всякие пьесы от авторов и переводчиков. И за жизнь накапливается огромное количество пыльных папок. Однажды, лет семь — десять назад, я искал в таких папках то, что можно поставить, и наткнувшись на эту пьесу, не дочитал до конца, потому что закрученные сюжеты меня мало интересуют. Этим летом я снова был в поисках того, что бы поставить. И опять стал читать ее, забыв, что уже это делал. И то ли настроение было другое, то ли я дочитал до вещей, которые меня волнуют, но я увидел, что закрученность сюжета — это всего лишь уловка автора, чтобы зрителю было интересно. А поверх всего этого или, точнее, внутри этого…

— …вещи, которые вас волнуют?

— Я вдруг услышал чеховские и достоевские мотивы. Автор явно очень серьезно и глубоко читал как одного, так и другого. А их, этих двоих, я знаю как самого себя. Мало того, в пьесе я услышал чуть ли не буквальные цитаты из неотправленного письма Александра Пушкина к Каролине Собаньской, в котором влюбленный Александр Сергеевич чуть ли не проклинает свое чувство к ней. Любовь — проклятие. Вот это я и услышал в некоторых словах персонажа Абеля Знорко из пьесы Шмитта. Пьеса сразу стала моей. А драматические хитросплетения — это для зрителя, пусть они будут. Мое же дело — постараться, чтобы артисты играли не их, то есть не хитросплетения сюжета, а то содержание, которое я слышу и в Чехове, и в Достоевском, и в Пушкине.

— В Театре имени Маяковского эту пьесу ставили как комедию, а в постановку Театра имени Вахтангова включили мистические элементы. Как вы бы определили свой подход?

— В моем спектакле, кажется, достаточно и комического — зритель смеется, и чувственного — женщины плачут, и трагического — мужчины смотрят с волнением. Мужчины ведь редко ходят в театр. А тут, может быть, впервые на сцене они видят, как два взрослых дурака, двое мужиков на заброшенном острове так трагически и так смешно рассуждают о любви. Где вы такое видели? Обычно женщины делятся друг с другом: у меня с ним… а он…а она…а муж… и так далее. Мужчины делают это редко. А тут двое взрослых дядей оказались перед женщиной, как перед стеной, как перед загадкой. Их настигла любовь, что «как смерть сильна», и с которой приходится годами и годами разбираться.

«В хорошей драматургии остается много недосказанного»

— Для одного героя пьесы любовь — это безумие и страсть, для другого — тихая и спокойная гавань.

— И для одного и для другого это страсть. И тот и другой — двое страстных мужчин. И неважно, как эта страсть проявляется. Один готов подложить себя под нее, а другой никогда не отдастся ей, потому что если это произойдет, он потеряет себя, предаст свое призвание. А он человек гениальный. Гениальность — это дар, и у гениального человека физический долг перед даром. Люди — разные, предназначения — разные.

Это просто война двух миров: одного, который понимает, что любовь «сильна, как смерть; стрелы ее — стрелы огненные» (Знорко), и другого, который считает, что любовь – это испытание, его надо нести каждый день, и не как смерть, а как жизнь (Ларсен). Это одинаково сильные и мощные позиции, потому что каждый из них сжигает себя на этом костре.

— В финале Абель Знорко говорит Эрику Ларсену: «Я буду вам писать». Кому он будет писать? Самому Ларсену или Элен, обманывая себя, забыв о том, что в этот вечер познакомился с ее вдовцом?

— Это замечательный вопрос, и он должен остаться вопросом. В настоящей литературе, в хорошей драматургии много недосказанного. Вы и должны уйти с этим. И вас должно беспокоить, что же это — победа жизни? Рутины? Любви? Или победа самообмана и иллюзий? Это все заложено. Зритель должен уходить со спектакля не только отдохнув, посмеявшись и поплакав, он должен уйти даже немножко задетый, недовольный и даже встревоженный тем, что ему как бы чего-то недосказали. Только тогда спектакль живет еще какое-то время, а не кончается вместе с аплодисментами. Шмитт достаточно талантливый и умный автор для того, чтобы в его пьесе было несколько пластов, которые смущали бы вас и заставляли бы задавать вопросы.

— В одном из интервью Шмитт сказал, что когда Ален Делон увидел его пьесу, он сразу понял, что роль Знорко — его. И он даже попросил автора кое-что поменять в тексте, и тот пошел на уступку. А приходилось ли вам идти на уступки своим актерам?

—У режиссера с артистами совсем другие отношения. Никто никому не идет на уступки — ни артист режиссеру, ни режиссер артисту. Режиссер пытается проникнуть в персонажа и погрузить актера в этого персонажа. Таким образом, роль поворачивается в зависимости от конкретных артистов. И с замечательным Валерием Бариновым, и с уникальным Игорем Гординым я много работал. Они по-разному играют в других спектаклях, в моих и не моих. В «Скрипке Ротшильда» по Чехову Баринов играет Бронзу — очень резкого, сильного, почти монструозного человека. Гордин в спектакле по Достоевскому играет растлителя детей, маниакального убийцу Свидригайлова. Так что дело не в уступках, а в том, как раскрыть артиста с той стороны, с которой зритель его не знает, а может быть, и сам артист не знает себя.

— Что для вас важнее — процесс работы над спектаклем или результат?

— Естественно, всегда хочется, чтобы был результат, потому что театр не может без сиюсекундной реакции. Театр — это чуть ли не единственное искусство, которое нуждается в непосредственном контакте со зрителем. Если нет зрителя, театр отсутствует, он мертв. Надо, чтобы твое высказывание было услышано. Но спросите у любого настоящего профессионала-режиссера, и он ответит, что процесс в тысячу раз интереснее, чем результат. Результат никогда не бывает равен тому, что хочется, и даже что можется, и даже того, что случается на репетициях.

— Вы видели другие постановки этой пьесы?

—Я не смотрю то, что собираюсь ставить. Режиссер должен подойти к материалу девственно, абсолютно незамутненно.

«В театре и искусстве можно все, что не убивает человека»

— Вы начали сотрудничать с МТЮЗом в 1988 году, и до этого он был площадкой для показа детских спектаклей. Но вы начали ставить достаточно серьезные вещи, классиков. Вам было сложно вначале?

— Я стал ставить здесь спектакли, потому что , главный режиссер и художественный руководитель театра — моя родственница, и уже 53 года очень близкая (Генриетта Яновская и Кама Гинкас поженились в 1964 году, а три года спустя вместе окончили ЛГИТМиК, где учились на курсе . Генриетта Наумовна является главным режиссером МТЮЗа с 1987 года. — Прим. Mos.ru). Яновская сразу, не задумываясь, поставила здесь «Собачье сердце» — великий спектакль, который объехал весь мир. И это было еще тогда, когда этой повести не было в печати, она была запрещена.Чтобы увидеть ее спектакль, народ стоял от Тверской. Никаких детей на нем, конечно, не было. Их просто не пускали. Самыми молодыми зрителями «Собачьего сердца» были , , , , Питер Брук и другие «молодые» люди.

Я тогда поставил «Записки из подполья» Достоевского. Это гениальное произведение, из которого родился весь Достоевский. И одновременно это очень трудное, глубокое, страшное, рвотное лекарство. Детей туда тоже не пускали. Но был случай: пришла мамаша и привела мальчика лет 12–13. Ей объяснили, что на этот спектакль ему не надо идти. И объяснили, почему не надо: ко всему прочему там есть важнейшая сцена с проституткой. В частности, в спектакле она совершает некоторые шокирующие гигиенические процедуры. Так вот эта женщина сказала: «Я видела спектакль, я хочу, чтобы мальчик посмотрел, потому что он, может быть, поймет: что такое быть человеконенавистником и что такое любовь».

— Мальчик посмотрел?

— Да. Но это был единственный мальчик. Так что какие трудности? Никаких трудностей. МТЮЗ, с тех пор как Генриетта Яновская здесь работает, перестал быть театром только для детей. Он стал театром «для людей», которые, конечно, на какие-то спектакли приводят и своих детей. А есть и просто большое количество замечательных детских спектаклей: мюзикл «Волк и семеро козлят», «Кошкин дом», «Куда девалось солнышко», «Золотой петушок» и др.

— Как вы думаете, могут ли быть в театре запретные темы с точки зрения морали?

— Что морально для одних, для других аморально. Что для одного общества приемлемо, для другого — нет. Скажу другое. Я считаю, что в театре и искусстве можно все, что не убивает человека, а помогает ему жить. Объясню. Есть разное искусство: есть развлекательное, чтобы человек мог отдохнуть и жить, есть умственное, чтобы человек думал. Но есть еще искусство, и театральное в том числе, как врачевание, как хирургия. И если я «влезаю в вас с ножом» и не убиваю, а обнаруживаю ваши заболевания, то мое дело праведное. Я делаю вам больно, чтобы в результате помочь вам. Сегодня больно, но, может, завтра будет легче…

Фотографии предоставлены пресс-службой театра.