Ещё

Тимофей Кулябин: К Мединскому — много вопросов 

Фото: ИД "Собеседник"
33-летний Кулябин — режиссер уникальный. Три года назад его спектакль «Тангейзер» запретили в Новосибирском театре оперы и балета, а директора театра Бориса Мездрича уволили: постановка не понравилась «православным активистам». Однако Кулябина тут же позвали в Большой театр.
В этом году его спектакль «Иванов» в Театре Наций с Чулпан Хаматовой, Евгением Мироновым и Лизой Боярской выдвинули на «Золотую маску-2018».
цитата
«Я бы Кулябина не выпускал за пределы Колымского края никуда»
(Глава фракции «Единая Россия» в новосибирском парламенте Андрей Панферов)
С Кехманом не хотят работать
— Люди, не видевшие ваших спектаклей, думают, что Кулябин — это такой режиссер-провокатор, который норовит оскорбить чувства верующих. Вас это раздражает?
— Уже нет, никак к этому не отношусь. Я эту ситуацию уже пережил и к ней не возвращаюсь ни в мыслях, ни в словах.
— Но почему вы тогда, три года назад, не защищали публично Мездрича? Не пришли в Минкульт на собрание, где он был один против фанатичных обвинителей, например Чаплина и Бурляева.
— Целью тех мероприятий было показательное уничтожение Мездрича. Там же не было диалога. И я не думаю, что моя защита ему бы помогла. Скорее уж, наоборот, только подкинула бы дров в топку.
А с Борисом Мездричем у нас довольно приятельские отношения — были и остаются. Мы периодически общаемся, когда встречаемся в Москве.
— Ну а Кехман, подсидевший Мездрича в Новосибирске? Он вас не пытался снова зазвать в театр? Он, как делец, не может не понимать, что театру нужны талантливые режиссеры.
— Нет, не пытался. Он же понимает бессмысленность самой попытки. Невозможно убить моего ребенка, а потом прийти и сказать: «Ну давай, роди мне нового». Насколько я могу видеть, у Кехмана в принципе довольно большие проблемы с приглашенными режиссерами, потому что на истории с «Тангейзером» он репутацию потерял. Люди с ним просто не хотят работать.
Формально он театр больше не возглавляет, но пока в Новосибирской опере действует режим Кехмана, ко мне обращаться с предложением сделать там спектакль совершенно бессмысленно.
Из-за подобных сцен оперу «Тангейзер» запретили в Новосибирске, а директора театра уволили
Бойкот спектаклей неосуществим
— Это была тяжелая история, но, когда запретили «Тангейзера» и вас склоняли на все лады, Урин вам тут же предложил ставить в Большом театре. Это выглядело как поддержка.
— На самом деле предложение поставить спектакль в Большом театре у меня было еще за год до начала репетиций «Тангейзера». В больших оперных домах контракты подписываются задолго до того, как это становится известно общественности. Года за два. Владимир Урин пригласил меня в Большой после того, как увидел на «Золотой маске» мой спектакль «Онегин» (поставлен в новосибирском театре «Красный факел». — Авт.). И к тому моменту, когда началось судебное разбирательство, мы в Большом уже сдавали декорацию к «Дону Паскуале», уже были эскизы костюмов и в общем проект был запущен.
Другое дело, что Урин посчитал правильным обнародовать информацию о том, что я делаю спектакль в Большом, именно в тот момент, когда шла информационная война против «Тангейзера». И да — это было поддержкой. Это был шаг для усиления позиций театральной общественности.
— Но театральная общественность не всегда, прямо скажем, выглядит могучей кучкой…
— Ну, Мединского в той ситуации поддерживали разве что какие-то культурные функционеры, не имеющие отношения к театру. Зато были десятки писем в нашу поддержку — и от Волчек, и от Захарова, и от Табакова, и от СТД, от всех-всех. В театральном сообществе никто не понял решения Мединского поддержать не свободу творчества, а группу деятелей с хоругвями вместо культурных ценностей. Какими мотивами руководствуется наш министр культуры — тут много вопросов накопилось.
— А вам история с «Тангейзером» не напоминает ситуацию с «Нуреевым»? Даже претензии по части постеров были и там и там.
— Нет, не напоминает. Это другая история. Разговоры — одно, но формально никаких правовых претензий к «Нурееву» не было, озвученная причина переноса — неготовность спектакля. И премьера в результате состоялась, балет успешно идет в Большом.
— Не идет. Его показали в декабре 2017-го, и теперь он стоит в расписании только в конце июня, то есть это самый занавес сезона.
— В Большом театре большинство спектаклей идет редко и сразу серией из нескольких представлений подряд. И пока приказа о списании спектакля нет, он идет, пусть и с большими перерывами.
— В ситуации с Серебренниковым и с Малобродским, который сидел в СИЗО, пока не упал с инфарктом, что могла бы сделать театральная общественность?
— Сложный вопрос. Во-первых, она уже много сделала. Было огромное количество петиций и подписей — и Путину, и Бастрыкину, и в СПЧ. Была и есть большая медийная и человеческая поддержка.
— И что? И ничего.
— Ну слушайте, ну чего вы хотите? Они посадили человека, и их ничего не волнует. И говорить, и писать об этом можно сколько угодно, но это никак не влияет на следствие. Это не работает.
Если бы был очевидный способ помочь Кириллу, Софье Апфельбаум и Алексею Малобродскому, все бы о нем давно догадались. Идея всеобщего бойкота, то есть прекращения спектаклей, неосуществима, правовые способы все уже перепробованы — так что пока нам остается принцип «вода камень точит».
Евгений Миронов и Елизавета Боярская в спектакле «Иванов»// фото: Екатерина Цветкова / Global Look Press
Могу поставить «Тангейзера» заново
— А ваш «Тангейзер» где-то еще можно показать? Или он принадлежит Новосибирской опере?
— Новосибирскому театру принадлежат носители — то есть костюмы, декорации и эскизы. Но я могу в принципе поставить его заново, если поменяю декорации и придумаю новые костюмы, даже нисколько не меняя при этом драматическую коллизию. Я бы, кстати, с удовольствием сделал его заново.
— Вы недавно поставили страшный спектакль по «Колымским рассказам» Шаламова в Германии. Вы считаете, что у нас с немцами общая травма? Они поймут нашу боль от ГУЛАГа?
— Этот спектакль ставился не просто в Германии, но в Мюнхене, который был когда-то самым гитлеровским городом. И под Мюнхеном находится Дахау. Он был центром всей системы нацистских лагерей. В общем, Мюнхен конкретно себе представляет, что такое лагерь, для них это не далекая какая-то Антарктида. Притом даже, что сталинский и нацистский лагерь — это разные вещи.
Шаламов, величайший русский писатель XX века, не так давно заново и качественно переведен в Германии, а вот у нас, к сожалению, в школе его не учат и широкие массы его текстов не знают. И это неправильно. Потому что «Колымские рассказы» — это величайшая вещь, это большая литература.
— Тимофей, режиссер — это же вроде профессия зрелых людей. Но вам 33 всего, и вы нарасхват. А Табаков звал ставить в МХТ, когда вам было только 20 с копейками. Профессия молодеет?
— Молодых режиссеров очень много, просто я чуть раньше начал заниматься театром — так получилось, что поступил в ГИТИС в 16 лет, а в 19 поставил первый спектакль в Омском драматическом — прямо по-настоящему, по контракту. Потом был спектакль в Риге, потом… В общем, я довольно много за эти годы поставил. И сейчас у меня много проектов, в том числе и за рубежом.
Но у меня совсем нет фетиша в смысле прославленных площадок и имен. В сентябре я выпущу горьковских «Детей солнца» в новосибирском «Красном факеле», в ноябре будет премьера по пьесе Ибсена «Нора, или Кукольный дом» в Цюрихе. А после этого — премьера «Русалки» Дворжака в Большом.
* * *
Материал вышел в издании «Собеседник» №20-2018 под заголовком «».
Комментарии
Читайте также
Новости партнеров
Новости партнеров
Больше видео