Истории
Люди
Вещи
Безумный мир
Места
Тесты
Фото

«Если ты женщина Кавказа, ты можешь все, но за это придется платить»

Четыре года назад алтайская чеченка приехала покорять Москву. Цель была вполне определенной — влиться в среду документального театра и социального искусства. И эта среда ее радостно поглотила. Зарема стала ассистенткой художественного руководителя «Театра.doc» , ставила спектакли, помогала директору театра Елене Греминой. Сегодня она режиссер и продюсер и намерена продолжать дело своих учителей, не так давно ушедших из жизни.
«Если ты женщина Кавказа, ты можешь все, но за это придется платить»
Фото: «Это Кавказ»«Это Кавказ»
Чеченский след
Видео дня
— Родилась и выросла в Алтайском крае, в маленькой деревне. Папа — чеченец, мама — казачка. В 1994-м родители развелись, отец уехал на родину, где попал в первую чеченскую. Мне было тогда четыре года. В следующий раз мы встретились в мои 27, в прошлом году. Помню, у папы были просто офигенные кудри. И тут приезжаю, а он — лысый. Вот это моя главная к нему претензия (смеется). Других нет.
Моя старшая сестра вышла замуж за чеченца и переехала в Грозный. У нее уже четверо детей. Чеченка-чеченка. Знает язык, держит пост и вот это все. Я же модифицированная версия. Мы с Еленой Греминой, которая сама грузинских кровей, частенько шутили про двух хачей и простого архангельского мужика Михаила Угарова. А еще у Угарова был постоянный такой эмоциональный крик: «Зарема, отключите Кавказ!»
— Как чеченца занесло на Алтай?
— Он просто приехал учиться в аграрный университет. Вместе с целой компанией чеченцев. Мама училась там же. Папа так и не окончил вуз, родилась моя старшая сестра, они вернулись в деревню. Отец как раз достроил дом, когда появилась я. Он стал своим в этой алтайской деревне. О нем потом еще долго спрашивали: «Как там Мусаби?»
«Иду средь белых скал и средь развалин»
— Спустя много лет вы приехали в Чечню. Случилось подключение?
— Удивительно. 2017 год. Я уже два года занимаюсь документальным театром. Дистанция между мной и чеченской культурой, местными реалиями — огромная. И вот ты приезжаешь. Горное село в Веденском районе. И вдруг — чувствуешь себя дома. Впервые видишь белые русла рек, потому что на Алтае совсем другие камни и реки. Видишь прозрачную голубую воду. И это все оказывается таким тебе родным. У меня шикарный дед, с отличным чувством юмора. Как и у моего отца. Мы с дедом сразу сошлись. Я не знаю чеченского, а дед плохо говорит по-русски. «Ну вот и поговорили», — прокомментировал он ситуацию.
— Обсуждали с отцом какие-то травматичные моменты чеченской истории?
— Его дед и бабушка пережили депортацию. Он сам как мирный житель пережил первую и вторую чеченские, чистки, бомбежки. Но я так и не смогла с ним об этом поговорить. Не нашла слов.
— «Память крови» — в вашем случае она работает? Как, скажем, у художника Аслана Гайсумова, который будто бы несет в себе боль всех своих предков, а не только свою собственную.
— Отец впервые позвонил мне в двухтысячных — спустя долгие годы после своего отъезда. И позвонил он как раз в тот момент, когда я читала сборник материалов про чеченскую войну «За что?» Политковской. Помню, как меня перепахало этой книгой. Читала по 20 страниц в день. Больше не выносила физически — рыдала, блевала
В Чечню в 2017-м я приехала с камерой, как документалист. И объектив тебя очень спасает в таких ситуациях. Ходишь по деревне, а там многие дома до сих пор разрушены, брошены. Эти разрушения явно говорят о прицельности огня. А еще — заборы. Есть высокие, под три метра, с позолотой, чисто восточные. И тут же рядом заборы с дырками от пуль. У меня куча фотографий этих заборов.
Дом моего отца находится на окраине деревни. Пройдешь немного вдоль ручья — уже лес. И вот мы идем, а он: «Аккуратно, там окоп». 2017-й на дворе. Окоп и упаковка от сухпайка. А в горах, там же, недалеко, офигенный дом стоит, сложенный из камней. Как увидела — понеслась к руинам. Дико красиво. А отец: «Не ходи, может быть заминировано». Вот так ты все время и проваливаешься в прошлое.
Меня это особенно начало настигать, когда я вернулась в Москву. Идешь по Покровке, вдруг — забор с дырами, сразу вспоминаешь тот, другой, в чеченской деревне, украшенный ковкой в виде силуэта Кремля и пяти олимпийских колец, а пуля ударила так, что Кремль покосился. И ты с Покровки проваливаешься в войну.
Ощущение дискретного времени — оно постоянно. Ты понимаешь, что память крови, которая передается тебе от предков, не выдумана социологами или антропологами. Она реальна. Как только соприкасаешься с точками экстремума — внутри происходит химический взрыв. Пока совершенно не понимаю, что делать с тем материалом, который я отсняла в Чечне. Очень хочу сделать кино. Про себя и про войну.
Трудности перевода
— А что про «обычную» жизнь? Удалось адаптироваться?
— Ощущение, конечно, что ты приехал в другую страну. Я не знаю языка, что сильно напрягает. Но это была такая чистая радость узнавания нового, которое вроде бы чужое, но на самом деле — твое. Ходила в мечеть, в горы. Идем купаться, а мне выдают длинное платье для купания. И ты радуешься. Для них — повседневность, для тебя — что-то новое. Срабатывает жадность — все собрать, зафиксировать, внутри себя уложить. Запомнила какие-то совсем простые вещи. Как взрослые женщины пришли купаться к реке с шампунями. Или спрашиваешь папу: «Как зовут кота?» — «Кот». Потом оказывается, что Мурка. «Ну пааап!» — «А что такого? Он же кот».
Жизнь в деревне тяжелая. Потому что обычный человек — бедный человек. Нет супермаркетов, просто магазинчики, будто из 90-х. Заходишь в маленькое помещение — с одной стороны шмотки, с другой — шампуни. Тут же черешня и все остальное. Конечно, счастье — оно там тоже есть. У отца вот семеро детей.
— Поддерживаете с ними связь?
— Общаемся редко. Как-то особо не о чем. У меня совсем другая жизнь, непонятная им. Отец меня спросил: «Что ты там вообще делаешь, в Москве?» — «Я режиссер» — «Ну понятно. Клоун! Ты всегда была к этому склонна». Недалеко ушел от понимания профессии (смеется).
У девчонок местных свои темы — платья, танцы. Меня научили суперпростой разновидности лезгинки. Я попала в Грозном на танцы, а меня никто так и не пригласил. Не сложилось.
Или вот — на мне сейчас вещь с грозненского рынка. Там, конечно, сложно найти что-то не розовое, не золотое и без стразов. А эти женщины, продающие на улицах кукурузу Это все настолько искренне и честно, что никакие масс-маркеты их не затмят. Возможно, это уходящая натура. Но она прекрасна. Глянцевая Чечня скучная. А вот ехать на какой-нибудь раздолбанной девятке, где стекло подпирается бревнышком, иначе падает, вот это да.
Zarema.doc
— Никогда не возникало желания сделать какой-то театральный проект в Чечне, на Кавказе?
— Да. Документальный спектакль. Но где и кому? Нужно ли это? Не хочется никого подводить. Вот, кстати, есть такой музыкальный лейбл — Ored Recordings. Офигенные ребята из Нальчика. Они занимаются фольклорной кавказской музыкой. Популярны в Европе. Мы очень хотели сделать проект у нас в театре с основателем лейбла Булатом Халиловым. Музыка как документ времени. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
— Как в жизни алтайской чеченки вообще случился театр?
— Отучилась год на инженера молочных производств, потом поступила на журналистику в Барнауле. Практику всегда проходила в отделе культуры и общества. И вот на последних курсах прекраснейшая Марина Альбертовна Стригунова, которую мы звали Марина Мольбертовна, затащила меня в театр. В PR-отдел. И я как-то этим всем прониклась. По ее утверждению, нигде нет столько сумасшедших на квадратный метр, как в театре.
В 2011 году попала на Сибирский видеокампус Канского кинофестиваля. Так я окунулась в среду, где ты не описываешь, а делаешь. В следующем году поехала снова, а еще через год — уже работала с ними. В 14-м случилось огромное наводнение в Алтайском крае, я побывала в нескольких регионах, собрала материал. Тогда же узнала о приеме заявок в «Школу документального кино и театра» Марины Разбежкиной и Михаила Угарова. До этого я каким-то образом узнала о самом Угарове и возглавляемом им «Театре.doc», посмотрела на торренте его спектакль «Облом-off», нашла текст этой пьесы. Чудовищно влюбилась в эту драматургию, поняла: мне надо к Угарову. Подала заявку на документальный спектакль про наводнение, где сюжет разворачивался вокруг бетонного туалета Дома культуры в одной из деревень. Просто все деревянные туалеты у них снесло водой, и остался один — бетонный около ДК. Вот там вся деревня и собиралась. Мне до сих пор кажется, что я поступила только благодаря этому туалету (смеется).
Так я отменила всю предыдущую жизнь и удрала в Москву. В ноябре 2014 года приехала, в декабре начались всем известные неприятности у «Театра.doc» — выселение из помещения в Трехпрудном переулке, разгромы спектаклей. Я постоянно находилась в «Доке», помогала с переездом. И вот в какой-то момент ко мне на занятии подошел Михаил Угаров и позвал работать с ним. С тех пор в моей жизни кое-что оставалось неизменным. Я находилась рядом с Угаровым практически все время. В какой-то момент мне прилетело от Елены Греминой: «Заремочка, вы так любите моего мужа, значит — вы любите „Театр.doc“». Я помнится, даже подготовила целую речь о том, что люблю его платонически, как драматурга, бла-бла-бла. А для Греминой это, конечно, в принципе, было очевидно. Вот так меня полюбили за то, что я любила Михаила Юрьевича.
Усилие в квадрате
— Театр потерял своих основателей, многое пережил. Что же дальше?
— Сейчас главное — найти новое здание. У театра много планов. Мы делаем все, что запланировали Гремина с Угаровым: «Женщины.doc», фестиваль «Охота за реальностью». На фестиваль сможем привезти шесть человек из регионов. Формат — лабораторный, позовем ридеров, режиссеров, драматургов, которые расскажут, как работать с документальным материалом. А весной уже презентация проектов. Как только поймем по датам — объявим всероссийский сбор заявок.
— Хорошо бы кого-то и с Кавказа привезти.
— Да. В провинции ведь часто задыхаешься, дорастаешь до потока. И все. Дальше некуда. Это я по себе сужу. Вытаскивать людей в Москву на такие события — это всегда история про развитие.
— Расскажите про проект «Женщины.doc».
— Три спектакля про женщин. Первый делает , и он будет про большесрочниц, которые, отсидев очень долгое время, заново начинают жизнь. Второй проект — по материалам «Южа. Город женщин». Это город в Ивановской области, где все посты занимают женщины, потому что мужчины спились. Там даже гробовщица сама заколачивает гробы, но стесняется об этом говорить, утверждая, что этим занимается ее муж. И третий спектакль — историка Ирины Ролдугиной. «Спектакль про суфражисток», — сказала про него Елена Гремина. И мы теперь пытаемся его собрать, встречались с Ирой, придумывали, сейчас она отбирает героинь.
— Тема женщины сильна в ваших проектах. «Однушка в Измайлово» по пьесе Эмилии Казумовой, участие в работе над спектаклем «Новая Антигона» про матерей Беслана. Это попытка «дать голос»?
— Материал Казумовой попал ко мне много лет спустя после того, как был написан. Это же очень драматичная история. Героини — просто воины джихада в юбках. История про силу. Да, там одна из девочек в результате покончила с собой после череды пережитого насилия. Но это ведь тоже про выбор и про смелость. По своей форме спектакль «Однушка в Измайлово» — рассказ о лезгинке, такая даже языческая история, вневременная, про память тела, про танец. Когда ты не в силах что-то выразить — ты танцуешь. Эта история про то, что у воинов нет гендерного разделения. Что жизнь — это прустовское «усилие во времени», а когда ты женщина Кавказа, то жизнь — это усилие во времени в квадрате. Это когда ты можешь все, но за это придется платить цену, возможно, намного большую, чем человеку из какой-то другой культуры.
А Беслан — это тема про всю страну в целом. Здесь уже, наверное, не про особенность культуры как таковой, а про трагедию всего человечества. И Елена Гремина, режиссер спектакля, очень верно определила эту трагедию как античную. Это, опять же, про то, что ты имеешь право. Право скорбеть так, как посчитаешь нужным.
«Ты будешь лежать в дурке!»
— Как вы зарабатываете на жизнь? Понятно, что «Театр.doc» и его проекты — это не про деньги.
— Пока мое существование закрывает грант. А потом, я же текстовик, редактирую, работаю на фрилансе. У театра нет штатных сотрудников. Просто нужно постараться сделать площадку самоокупаемой. Сейчас я придумываю проект «Медиа.doc» с разными сумасшедшими форматами, вроде подкаста «Радио.doc», включив который можно услышать, ну не знаю, шум Владивостока в 4 утра. Вот этот доковский принцип существования перенести в медиа, которое доступно в любой точке мира, а не только группе московских интеллектуалов или маргиналов. Пока непонятно, на какие деньги делать сайт. Но нужно искать. Может быть, кто-то проникнется этим форматом «антимедиа».
— Вы не скрываете, что у вас биполярное расстройство. Открыто и публично говорите об этой проблеме, тем самым мотивируя свою аудиторию серьезно и осмысленно подходить к ментальному здоровью, к таким диагнозам, как депрессия, лечиться, не опасаясь общественного осуждения.
— Все ведь пишут про депрессию одно и то же: ты не в силах объяснить свое состояние тем людям, которые в нем никогда не были. Не потому, что у кого-то супердефицит эмпатии. Нет. Это как с любовью. Как описать, что это за химия такая происходит в твоем теле? У меня был длительный период отрицания. Но если ты не лечишь или не купируешь психическое заболевание, как и любое другое, — оно прогрессирует. Нужно чаще говорить об этом. Как только ты принимаешь собственный диагноз — становишься более ответственным. И уже не болезнь носит тебя по жизни, а ты сама за нее отвечаешь. Это такая простая и офигенная штука. Возможность борьбы. Осознание, что ты не виноват в том, что с тобой происходит. Смертность от депрессий чуть ли не на четвертом или пятом месте, по официальной мировой статистике. Полезный адрес — Московский НИИ психиатрии Сербского на улице Потешной, там прекрасные врачи.
Конечно, сложно бороться с мифами вокруг этой темы. Это как восклицание моей мамы: «О ужас, ты будешь лежать в дурке!» Я лучше 10 дней полежу в дурке и буду нормальным человеком, чем выйду в окно. Лечиться — это нормально.
— Что бы вы сказали напоследок? Ваш личный посыл в будущее.
— Будущего нет. Серьезно. У меня такое четкое ощущение, что наше завтра у нас отобрали. Ты ни в чем не уверен. Идет война, и не факт, что завтра она не придет к твоему порогу. Я потеряла двух моих учителей. И с этим тоже нужно как-то научиться жить. Но это все не отменяет того, что нужно работать. Много и, главное, честно. Не лажать в этой честности. Не идти на компромиссы. Чем больше запретов, тем яростнее искусство. Мне кажется, это работает именно так.