В Новый год Мединский неожиданно вспомнил английского фантаста, который приезжал на первый Съезд советских писателей СССР
Новый руководитель Союза писателей России Владимир Мединский 31 декабря неожиданно вспомнил гостя из Великобритании, которого звали на первый Съезд литераторов, проходивший в Доме Союзов с 17 августа по 1 сентября 1934 года.
«Этот английский писатель-фантаст-провидец встречался и с Лениным, и в 1934-м году со Сталиным. Сталин пригласил его поучаствовать в съезде Союза советских писателей», - написал Мединский в официальном Телеграм. Также глава СПР поделился фотографией классического советского 15-томника Герберта Уэллса и партиздатовской брошюры «Беседа с английским писателем Г.Д. Уэллсом», вышедшей за авторством вождя и с его портретом на обложке.
Примечательно, что чаще всего вспоминается первый визит Уэллса в скованную разрухой Советскую Россию в 1920-м, по итогам которого была написана «Россия во мгле». О том, что следующий приезд классика-фантаста в Москве обсуждался на высшем государственном уровне – вспоминается гораздо реже. А совсем редко говорят о том, что Уэллс, как писатель несомненно левых взглядов (о чем свидетельствует хотя бы роман «Машина времени»), не только социалистической Россией интересовался, но и «царской», тайно побывав в Российской империи за полгода до Первой мировой войны.
При Сталине Герберт Джордж Уэллс уже не будет чуждаться публичности – он побывает на параде физкультурников, прогуляется в Парке культуры им. Горького и в целом примет правила игры встречающей стороны – даже против идеологических изъятий из брошюры о беседе в Кремлевском кабинете возражать не будет (хотя изначально требовал «свободы слова в СССР»).
В капитальном «Опыте автобиографии» британец изложит личное видение исторических событий.
И оба литературных документа – «приглаженную» стенограмму беседы, и «Опыт…» имеет смысл прочесть крайне внимательно:
- Признаюсь, я ехал к Сталину не без подозрительности и предубеждения. У меня к тому времени сложилось представление о скрытном и эгоцентричном фанатике, лишенном слабостей деспоте, ревниво взыскующем абсолютной власти. В его противостоянии с Троцким я склонялся на сторону Троцкого. У меня было высокое, возможно, слишком высокое, мнение о военных и административных способностях последнего… я по-прежнему рассчитывал увидеть в Москве безжалостного, черствого, самонадеянного человека, по всей вероятности — доктринера, эдакого грузинского горца…Все мои подспудные опасения увидеть перед собой сурового и непреклонного горца рассеялись с первой минуты…»