Всеволод Иванов – классик и факир, чувствовавший боль

*** Саша Кругосветов – автор более тридцати книг, член Союза писателей России, член Международной ассоциации авторов и публицистов APIA (Лондон). Лауреат премий «Алиса», «Серебряный РосКон» и «Золотой РосКон», трехкратный шортлистер премии НГ «Нонконформизм», лауреат международной премии Кафки, премии Дельвига «Литературной газеты», лонглистер премии «Большая книга». *** Мысленно продолжая прогулку по крутым тропинкам Карадага, невольно вспоминаю еще одного фаната Коктебеля – Всеволода Вячеславовича Иванова, мастера т. н. советского худлита, выходца из Серебряного века. Классик «второго ряда», по масштабу дарования претендовавший на самые видные места в «первом ряду» русских и советских писателей двадцатого столетия, он не стал ни вторым Бабелем, ни предтечей Шолохова – слишком много книг ушло «в стол» и прозвучало с опозданием на эпоху. Не случайно его сын Вячеслав Всеволодович, один из крупнейших мировых лингвистов, член Британской и Американской академий, академик РАН, свою статью об отце, вышедшую в «ВОПЛИ» в 2010-м, озаглавил с горькой иронией: «Никому не известный писатель Всеволод Иванов». Попробуем разобраться, почему так получилось. Большинству читателей старшего поколения он запомнился как автор повести и одноименной пьесы «Бронепоезд 14-69». По ним в 1931-м был снят фильм «Томми», с которым, честно говоря, я впервые познакомился совсем недавно, разыскав его в интернете. Кому-то, возможно, памятна другая картина, снятая в 1973-м по мотивам той же пьесы: «И на Тихом океане» с блистательным Анатолием Кузнецовым в главной роли (тем самым, что сыграл товарища Сухова в «Белом солнце пустыни»). Сюжет «Бронепоезда 14-69» (в литературном или киновариантах) был известен широкой публике вплоть до крушения СССР. А я для себя повесть Всеволода Иванова открыл еще в школьные годы. Думаю, она стоила того, чтобы ее читала молодежь – чуть подробнее поговорим о ней в следующих публикациях. Вячеслав Иванов писал о творчестве отца: «Никто не помнил самых сильных его рассказов, включенных в сборник конца 1920-х “Тайное тайных”, подвергнутый в тогдашней официальной печати оглушительной критике… Писатель не смог напечатать двух главных своих романов “Кремль” и “У”, написанных на рубеже 20-х и 30-х годов в гротескном стиле, вполне отличном от советской благополучной беллетристики того времени». Думаю, подобная оценка творчества писателя – не просто желание сына преподнести роль отца в русской литературе в выгодном свете. Ознакомившись с биографией Всеволода Иванова, любой думающий человек, знающий о сталинских временах хотя бы по рассказам родителей, поймет отсутствие твердой основы и вынужденное раздвоение при выборе жизненного и творческого пути писателя в советской России. Повоевавший за красных, а, скорей всего, и за белых, Всеволод Вячеславович стал любимцем новоиспеченного генсека Иосифа Виссарионовича, с восторгом принявшего жестокий и гениальный рассказ Иванова «Дите», но писатель неожиданно отказался выпускать свой сборник о Средней Азии с предисловием Сталина, вернее – выпустил без предисловия. Впоследствии Иванов постарался все-таки восстановить отношения с вождем: в 1931-м просил о встрече с ним в письме, написанном совместно с Леонидом Леоновым. Набиравший силу тиран удостоил тогда своим вниманием только Леонова, впоследствии ставшего лауреатом Сталинской премии. Впрочем, уже 26 октября 1932-го Всеволод Иванов был приглашен на легендарное собрание в особняке Горького, где вождь назвал писателей «инженерами человеческих душ». В ходе встречи (на которой, кроме Сталина, со стороны властей присутствовали Каганович, Постышев, Ворошилов и Молотов) генсек с заметным недоверием отнесся к тому, что на обсуждении было высказано Всеволодом Ивановым, – то говорил: «Иванов цену себе набивает», то заявлял: «Иванов себе на уме». Отчего так случилось, что за этим реально стояло? Еще в начале 1920-х Всеволод Иванов был приглашен к будущему вождю, тогда Наркому по делам национальностей: вместе пили вино, много времени проводили в неформальной обстановке. Вот что написал об их встрече сын писателя в своих необычайно интересных воспоминаниях: «После чтения рассказа „Дите“ Сталин подарил отцу две бутылки грузинского вина и пригласил пожить у него на даче; они ходили вместе купаться, отец говорил, что он – один из немногих видевших будущего повелителя в костюме Адама, – Сталин купался голым; Сталин просил отца рассказывать ему все новые истории об ужасах гражданской войны, и чем кошмарнее были подробности, тем больше Сталин смеялся». Судя по всему, отец народов проникся тогда симпатией к Всеволоду Иванову, но она не была взаимной. Партийный вождь и писатель многое воспринимали по-разному, несхоже смотрели на судьбы людей и России. Перед автором пронзительных рассказов о гражданской войне открывались блестящие перспективы – он сознательно отказался от них, чтоб не идти против совести. А впоследствии ему пришлось поступиться и лучшими страницами своего творчества, чтобы сохранить себя и своих близких людей. Вождь считал писателя неоткровенным и хитрым – «себе на уме», как он говорил, – и будь Всеволод Иванов на деле таковым, стать бы любимцу генсека многократным лауреатом сталинских-ленинских премий… Правда, о судьбе близких скорее всего пришлось бы забыть (вспомним даже не слабаков-писателей , а крутейших Буденного с Молотовым, примирившихся с арестом своих жен: Ольги Михайловой и Полины Жемчужиной). Возможно, именно поэтому Всеволод Вячеславович, несмотря на огромные творческие возможности, так и не вышел в число Главных Фигур литпроцесса, зато остался в нашей памяти Просто Человеком . Обозначенные выше темы заслуживают отдельного разговора, и я хочу посвятить им несколько последующих публикаций. А пока вспомним рассказ Всеволода Иванова «Когда я был факиром», впервые напечатанный в журнале «Красная нива» в 1925-м – без малого за десять лет до появления знаменитого романа «Похождения факира»; некоторые ключевые эпизоды периода странствий будущего писателя тем не менее в этом рассказе были уже освещены. С ранних лет Всеволода Иванова увлекался цирком. Юноша мечтал стать факиром, интересовался книгами, раскрывающими секреты фокусов, и тренировался еще с четырнадцати годков, когда стал вести самостоятельную жизнь, работая подручным у лавочника в Павлодаре. В рассказе раскрывается переломный момент: молодой человек начинает выступать в качестве «всемирно известного факира и дервиша Бен-Али-бея», которому предстоит «глотать шпаги… и прокалывать безболезненно свое тело дамскими шпильками, подвешивая на оные гирьки до трех фунтов весом». С глотанием шпаг, если верить повествованию, особых проблем не было: «…за свою складную кровать вместе трех рублей я согласился взять у старьевщика две шпаги с маркою “Гамбург”. Шпаги были совершенно похожи одна на другую. Только если всмотреться, одна из них была цельная, а другая складная с тремя кнопками в рукоятке… Если надавить одну кнопку, треть лезвия уходила. Надавить другую – исчезала следующая треть. И, наконец, вся троица скрывалась в рукоятке». Сын писателя впоследствии вспоминал объяснения отца, что неосторожные движения вполне могли привести и к неожиданным ранениям: «Но какие-то случаются неудачи, и тогда все-таки прокалывается до крови». Однако в этом рассказе акцент сделан на куда более важное обстоятельство. Когда герой повествования, практически не отличимый здесь от автора, предложил режиссеру трюк со шпагами, тот ответил: «Шпаги, что шпаги? Когда это всем известно, что немецкая работа. Вот если бы вы могли гипнотизировать массы. Вынуть, скажем, глаз из орбиты и вновь его вставить на прежнее место. Вот это, понимаю, сбор… будет!» По итогу сошлись на том, что факир будет прокалывать свое тело дамскими шпильками от шляп, подвешивая на них грузы. Вот только никаких суперспособностей у героя, как и у самого Иванова, не было. Он планировал заглушить боль кокаином, который в ту пору продавался в аптеках в качестве обезболивающего, но не смог купить его без рецепта. И шпильки пришлось втыкать в живое тело без анестезии: «Помню ясно: тонкая слюноточивая боль ударила мне в веки, головка булавки запрыгала у меня в руках, я дрогнул было, но, взглянув на эти восемнадцать морд первого ряда, тупо, сладострастно, с верой в мою волю глядящих на меня, – я еще глубже воткнул в тело булавку». Стиснув зубы и держась на одном ожесточении воли , факир втыкал булавки в грудь, в щеки, а потом подвешивал на них гирьки. «Ряды кричали: – Довольно, довольно-о!.. Какая-то белокурая чиновница упала в обморок, и никто не хотел ее выносить. Тогда я выпрямился. Улыбнулся, насколько позволяли проткнутые щеки, и пошел вниз по ступенькам в зал». В описанной сцене можно увидеть главный стержень характера и всей судьбы прекрасного писателя Всеволода Иванова. Факирские фокусы совмещались с протыканием себя по живому на протяжении всей его биографии. Возможно, он был не безупречен. Не всегда вел себя, как подобало писателю его масштаба. Но для того были свои резоны. И за каждый неверный, неточно выверенный шаг он платил собственной болью.